Мы сели в машину и поехали к ее родителям. Ребенок по-прежнему был у меня на руках, а коляска ехала в багажнике служебной командирской «Волги».
У подъезда толпился народ. Всем хотелось узнать, как выглядит женщина, схоронившая мужа и тут же родившая ребенка. А может, я ошибался, и люди собрались у подъезда из чистого сострадания и любви. Милицейский криминалист снимал нас на видеокамеру — цветы, счастливую мать и объемистый сверток в моих руках.
Разумеется, в этот день мы порядочно посидели у Орловых. Обмыли ножки новорожденному, помянули его отца. Всё заодно, потому что сроки совпадали. Девять дней… Уже девять, как не стало Михаила…
— Приходите на сорок дней, — приглашала тетка Елена.
Присутствующие соглашались, а Мишкина мать беспрестанно плакала и крестилась, глядя на икону Спасителя. Младшая ее дочь, впрочем, почему-то отсутствовала. Этот вертлявый подросток порядком когда-то мне насолил.
— А где ваша Надя? — спросил я у Веры Ивановны.
— Так она же учится далеко — в другом городе… — отвечала та, моргая мокрыми веками.
К концу февраля уголовное дело против Паши-Биатлониста приостановили ввиду назначенных по нему экспертиз, и меня больше никто не беспокоил. Все это время я использовал на благо собственного просвещения. Меня, как будущего адвоката, интересовало не только то, как правосудие было устроено в прошлом, но и то, как люди в то время ладили между собой. И чем больше я углублялся в этом направлении, тем больше удивлялся. Оказывается, и тогда были свои герои в области права, и случались не просто стычки, но и острые столкновения — в том числе, скажем, между министром юстиции и вице-директором департамента.
К тому времени усилилась революционная пропаганда в виде «хождения в народ», среди народа распространилась антимонархическая, антипомещичья литература.
— Драть их надо! — кричали в великосветских салонах, отдаваясь сладким мечтаниям о розге…
Так пролетели у меня почти что два месяца, однако к концу апреля все экспертизы по делу были закончены, и следствие вновь приступило к допросам. Паша Коньков, именуемый в народе не иначе как Биатлонист, изо всех сил старался уйти от ответственности, извиваясь, как змей, и прячась за юридические препоны. Несмотря на его старания, вместо привычной почвы под ним теперь была горячая сковорода, пахло жареным: следователь Вялов не забывал о своих полномочиях, стараясь закончить дело в срок.
Трое адвокатов, призванных защищать подлеца, тоже вовсю старались. Усердия эти порой заключались в том, что кто-то из защитников не являлся на следственное действие, и Вялову приходилось откладывать мероприятие на очередную дату.
И все же следственная повозка двигалась. А в РУВД даже успели к этому времени соорудить помещение для анонимных допросов. И как только в стену «зеркальной комнаты» завернули последний шуруп, Вялов в тот же день вызвал меня на очную ставку.
Отложив в сторону дипломную работу, над которой я работал в течение последнего месяца, я собрался и двинул в сторону РУВД, совершенно не представляя, как войду в помещение. В милиции знали обо мне, как об одном из важных свидетелей, так что уверенности у меня не было никакой, что будет соблюдена полная анонимность.
Биатлонист Паша был негодяем. И мне изо всех сил хотелось посмотреть на его рожу, когда суд провозгласит свой убийственный приговор. В эффективность правовой системы тогда я сильно верил.
На мне были массивные солнечные очки, и я их не снял, когда вошел в кабинет к Вялову. Но тот узнал меня и сказал, что это я правильно сделал, прикинувшись слепым.
Естественно, эти слова удивили меня. Однако Вялов недолго думая поднялся из-за стола, подошел к шкафу, в котором у него хранился разный хлам, включая вещдоки по старым делам, и вынул изнутри тонкую трость с медным набалдашником.
— Пользуйся, — сказал он. — В сочетании с твоими очками — стопроцентный прикид. А ну, щелкни палочкой, будто идешь по мостовой. Пусть все видят в тебе калеку. Это у них останется в мозгах навсегда. Потом вернешься ко мне и выйдешь опять нормальным.
Предложение было дурацким, но за неимением лучшего, я согласился. Мы вышли из его кабинета, спустились вниз и едва не в обнимку прошли площадью к штабу РУВД: «зеркальная комната» располагалась именно там — в специально оборудованном помещении.
Следователь завел меня в небольшую комнату, усадил перед стеной с экраном и вкратце объяснил, чем я должен здесь заниматься, сидя за столом. Передо мной находился микрофон, видеокамера и еще какая-то аппаратура.
— Твой голос будет изменен, — пояснил следователь. — Я сделаю запись на видео, чтобы предъявить суду, так что уж ты постарайся. И не делай самостоятельных телодвижений — сиди, пока я тебя отсюда не заберу. Запомни, о тебе знаю только я.
— И еще Пеньков.
— Кто? Ах да, прокурор тоже знает, хотя это не имеет никакого значения.
За стеной послышалось шевеление.
— Уже привели? — удивился я.
