Я все думал о том, почему этот Мартин все еще ошивается в деревне, коль он на короткой ноге с партийцами. Разве не должен он быть уже большим тузом в столице. Во всяком случае, из слов Лиде я понял, что все подобные ему занимают высокие места. Почему ее саму это не удивляет? Может, она не хочет рассказывать мне, что они собираются в город? Попробую еще порасспросить у брата Мартина, так как Лиде становится такой странной, когда я спрашиваю об этом. Она выглядит так, будто я обвиняю ее в чем-то плохом, уходит в себя. С ней трудно говорить об этом.
Соленая салака вызывает жажду. Если бы сейчас было пиво, сваренное Ингель!
Здесь не различить день и ночь. Скучаю по восходу солнца над полями. Слушаю чириканье птиц на крыше и тоскую по моим родным. Остался ли кто в живых из моих товарищей?
Задние фары машины удалялись. Девушка была настолько возбуждена, что ее было легко впихнуть в такси, хотя она и пыталась что-то бормотать. Алиде напомнила, что скоро могут явиться вслед за Пашей и Лаврентием, поэтому нужно спешить. Ей необходимо попасть в гавань до того, как спохватятся о мужчинах. Если девушка справится, она расскажет Ингель, что здесь ее ожидают когда-то потерянные земли. Ингель и Линда получат эстонское гражданство, пенсию, паспорта, а затем и землю. Ингель вернется на родину, и Алиде не может более этому препятствовать. Почему бы девушке не справиться, ее паспорт нашелся в кармане у Паши и пачками долларов можно оплатить не только такси до гавани, а много чего другого, срочную визу, и не придется больше искать грузовик в гавани и прятаться. Глаза у девушки округлились, как у испуганной лошадки, но она несомненно справится. Таксист получил так много купюр, что ни о чем не будет расспрашивать по дороге. И девушка впоследствии получит эстонский паспорт, как потомок Ингель и Линды. Ей больше никогда не придется возвращаться в Россию. Нужно ли было объяснить ей это? Может быть, и нужно. А, может быть, она сама сумеет все понять? Алиде прошла в комнату и взяла бумагу и ручку. Она напишет письмо Ингель о том, что все необходимые бумаги для получения земли обратно в собственность найдутся у нотариуса, что Ингель и Линде нужно будет лишь приехать сюда. И еще она добавила, что погреб полон варенья и консервов, сделанных по их старым рецептам. В конце концов, она научилась превосходно все это готовить, хотя Ингель никогда не верила в ее кулинарные способности. Она даже получала одобрительные отзывы.
Сапоги Паши и Лаврентия виднелись из двери задней комнатки. Придут ли те парни, распевающие песни? Знают ли они, что Алиде теперь одна? Сыновья соседки могут прийти за керосином. Алиде отдаст им всю водку, которая только найдется в шкафу, и все, что они захотят забрать из дома. Уносите все. Тетрадку с рецептами она согнула и вложила в конверт. Письмо она отправит завтра, потом принесет керосин и обольет весь дом. Еще надо отодрать доски пола в каморке, она, конечно, с этим справится.
И наконец она пойдет и ляжет рядом с Хансом, в своем доме, рядом со своим Хансом. Может, она успеет проделать все это до появления тех парней. Собираются ли они прийти уже сегодня ночью?
В лесу я встретил одного мужчину. Это оказался брат Мартина, мужа Лиде. Он был совершенно не в себе. Коммунист. Я задушил его. Он в свое время работал в Нью-Йорке вместе с Хансом Пегельманом. Налаживал там коммунистическую деятельность и издавал газету «Новый мир». Из таких людей. Трудно было разобрать, что он лопочет, он нетвердо держал голову, сильно заикался, порой голос совсем пропадал, только слюну разбрызгивал. Я едва не принял его за лесного зверя, когда он проходил мимо моей землянки и задел ногой проволоку капкана. Заслышав шаги неизвестного, я затаился и только под покровом ночи вышел посмотреть, есть ли там следы. Он поблизости обирал чернику, и видно было, что лакомится ею вовсе не зверь. Я решил, что это человек. Он вел себя настолько тихо, что я ничего не заметил, прежде чем он не схватил меня за ноги. Настоящий зверь. И глаза как у зверя, только силы у него не оставалось, я быстро с ним справился, сел ему на грудь и спросил, кто он такой. Он сначала завыл, пришлось заткнуть ему рот, и тут он успокоился. У меня с собой был кусок веревки, и я на всякий случай связал ему руки. Оружия у него не имелось, это я первым делом проверил. Он промычал свое имя — Константин Тру. Я сразу спросил, не родственник ли он Мартину Тру. Оказалось, что да.