За этими размышлениями, как-то тихо, незаметно, промелькнула и осталась позади Тверь. Колонна вышла на шоссе и Федин вездеход, управляемый Асланом, занял место во главе — как и было договорено с вояками. Только вылезли из Твери — сразу же уткнулись в проблему. Мигаловский мост, дышавший на ладан уже и семь лет назад, рухнул. Пришлось разворачиваться, выходить на старую дорогу. Через километр, как пошли по ней — ещё одна радость: когда-то какие-то дебилы перекопали её поперёк, чтобы вездесущие мусоровозы не мельтешили по ней, ну а теперь поперёк дороги зиял чистый овраг. Спешились, прицениваясь к проблеме. Другого пути нет — либо тут, либо никак. Отцепили от трактора цистерну, и в течении следующих двух часов, работая в паре с харвестером, валившим сосны по обочинам еле угадывающейся дороги, трудяга — стопятидесятка работал бульдозером, засыпая овраг всем, что попадалось под нож. Подобие настила было готово когда солнце уже нацелилось за горизонт, но переправились споро, без аварий и потерь.
Спустя час, колонна пересекла Рождественский мост, и подбадриваемая криками дозорных, потянулась в сторону Кушалино. Уже скоро, вылезший из ГТСки, потирающий намятые в походе бока, бросив на обветренную и выцветшую крышу вездехода оружие и надоевший шлем, Фёдор попадёт в цепкие руки Рускова. Словно прорыв плотины, хлынут со всех концов селяне, открывая рот на чудную технику и скромно кучкующихся около неё военных. Потащут на площадь всё, чем богаты — молоко, пироги, всё, что есть дома. Кушайте, родный, кормильцы, надёжа наша! Мужики!
Глядя на площадь, на храм, от которого спешит уже, комкая в кулаке подол рясы, отец Паисий, на эти лица, светящиеся радостью и надеждой, на бойцов, оглядывающихся по сторонам, Фёдор остро, как никогда прочувствовал, что наконец-то он дома. И дом его тут. Вот тут, а не там, в вызженном, огромном, мёртвом мегаполисе. Ибо дом может быть только там, где душа. А в Москве души не было.
Осталась только память…
К чему грустить? Радоваться надо! Он сделал, что намеревался, и даже больше, много больше того. Сегодня он — герой. Он привёз с собой больше, чем просто технику, топливо и припасы. Сегодня в Село вернулась надежда. Надежда и вера, что не опустела ещё земля, и есть ещё люди, и их много. Звените, переливаясь, колокола! Скликайте людей на радость, а не на грусть! Все живы, и рядом друзья, сильные, смелые, надёжные. Впереди — море планов и дел, всё — впереди. Отступает, огрызаясь, тьма, отгоняемая звонкими переливами всех колоколов. Сегодня праздник! Гуляй, селяне! Надежда умирает последней, так как же радостно на душе, когда она рождается!
Так от чего же предательская слеза по щеке?!
Последствия того, последнего тверского рейда перевернули жизнь анклава. По своему значению и последствиям худшего в Селе не случалось. Даже самый первый день, когда Беда неожиданно, словно снег на голову, свалилась на спавшее Кушалино, не обсуждался столь долго. Может быть, так случилось от того, что со временем шок, испытанный людьми, когда не с того, ни с сего вдруг разверзлись адовы ворота прошёл, потеснённый новой действительностью. Может быть — оттого, что ценность каждой жизни, каждого человека, на которую опирался сосед приобрела особую, несравнимую с былыми временами, ценность. Но именно трагедия, явившаяся результатом того рейда и стала тем катализатором, который запустил жизнь анклава в немного другое, правильное, русло.
Нововведения, принятые на памятном сходе, аккурат в тот же самый день, когда Село, ещё не полностью сознавая картину случившегося, оплакивало своих мужчин, отправившихся с Григорием Алпатовым за нуждою в Тверь, принесли довольно скорые плоды. Спаянные горем и страхом, люди, казалось, впряглись в свою работу с удвоенным, с утроенным даже, рвением. На всех направлениях закипела работа. Казалось, что погрузившееся в знакомый с детства, обычный сельский труд, вздохнуло, оправляясь от мародёрского этапа своей истории. Акцент, поставленный Советом старика Рускова, задавший новый вектор и уклад, в купе с кропотливым участием Церкви в неестественных для неё, казалось бы, бытовых делах дал добрые плоды.
