Ваты в аптечке не оказалось, да и бинта была всего одна упаковка. Как могли, управились и этим — кто-то из мужиков, разоблачившись, снял с себя майку, из которой и сделали повязку. Продезинфецировали йодом края раны, наложили, укрепив эластичным бинтом, которым Политыч имел обыкновение поутру перемытывать поясницу. Кстати, через некоторое время, хмыкнув, Политыч признался — это просто привычка, из прошлой жизни, а поясница-то уже месяц как не тревожит. Фёдор тоже скинул куртку, на которую можно было молиться — дважды защитила она своего владельца. Вся правая сторона груди представляла из себя набухающий синяк — нехило переложила его тварь своим копытом! Политыч прощупал рёбра Фёдора, морщащегося от боли.
— Никак, перелом, Федька. Либо трещина. — заключил старик.
Скорая — обычная сельская «буханка» с Баевым, кушалинским фельдшером, подкатила через пятнадцать минут. Глянув сперва на отрубившегося уже Семёна и махнув водиле с помощником, назначенным ему Русковым — тверскому студенту-медику, Баев, глянув на обезглавленную тушу твари аж отшатнулся:
— А это чё? Ой, блядь!!! Гбырь какой-то!!!
Так и прижилось погонялово, данное с лёгкой руки сельского фельдшера этим хитрым и кровожадным тварям, держащим в страхе и ужасе любого, кому выпала доля работать в лесу или около него.
А через месяц, когда первый снег уже укрыл землю, Фёдор, Иван и Илья работали на огороде — кололи дрова. Раскрасневшиеся от физической работы на свежем воздухе, мужики споро стучали колонами, а Илья оттаскивал дрова в поленницу. Скрипнула калитка, и на пороге показался Семён, неловко держащийся за столб. За месяц, который пошёл на выздоровление, мужик исхудал, отпустил бороду. В его руке была сумка — и сумка была непустая.
— Опа, Федь! У нас вроде гости. — Кивнул головой на вошедшего, известил друга Иван.
Фёдор отставил в сторону колун и обернулся.
— Ого. Семён. Ну, заходи, коли с добрым.
— Здорово, Федь. Здорово мужики. — стараясь побороть неловкость, ответил тот. — Я это… извиниться зашёл. Да спасибо сказать. Мужики говорят — если б не ты, то хана наверняка мне наступила бы…
— Заходи, заходи. — направился к нему Фёдор, скидывая фуфайку. — Что было, то было; кто прошлое помянет — тому глаз вон. Как сам-то?
— Да ничё, вроде. — скупо ответил Семён, и добавил: — Рука пока слабая. Хорошо, что не поломал он меня. Баев говорит — быстро заживает, но в дровяные больше мне дороги нет.
— Это ничего. Я ж говорил: теперь всё как на собаке заживает. Пошли, Семён, в дом. Отметим твоё выздоровление по-московски — московским же напитком. Давай, давай!
Семён, разувшись прошёл в дом. Как же он похудел, и куда девалась прошлая надменность с его лица? Теперь оно скорее выражало какую-то обречённость, безысходность.
— Садись-ка сюда. — выдвинул Федя стул. — Вано, ну-ка, давай грамм по пятьдесят «бифитера» нацеди нам, что ли.
— Я правда, Федь, извиниться хочу. — поставил Семён прямо на стол сумку и начал доставать из неё банки, свёртки. — Гляньте, мужики, жонка моя наклала чего: огурчики маринованные да солёные рыжики вот. Это перчики, а вот варенье — черничное. А это вот — сало…
— Ни к чему было это всё. Но спасибо, не откажемся. — кивнул, скручивающий пробку с бутылки Иван. — Федька мне рассказал, как там всё было. Ты лучше меньше извиняйся, а больше пей — мы хоть и с Москвы, а тоже люди. Давай-ка вот — жахни. За чудесное спасение.
— Ну, ваше здоровье, мужики! — чокнулся своей рюмкой с друзьями, Семён.
— И твоё — чтоб крепчало. — выпив, стукнул рюмкой об стол Федя. — Дальше куда податься думаешь?
— Так-то к Парату, в охрану. Там завсегда есть вакансии. Эти твари, гбырьё, из леса прут, как заговорённые.
— Это — да, согласен. — кивнул Ваня.
— Это… ещё раз спасибо тебе, Федь… — собираясь, глянул в глаза Фёдору Семён. — Я ещё чего хотел сказать-то: крестился я. Пока вот не оклемался, по храму помогаю. По делу-то, надо к Парату идти, а по сердцу — в Церкви бы и остался.
— Тогда чего ж в храме-то не встречались? — спросил Фёдор.
— Дак вы ж ведь теперь по заброшке всё больше лазите. А я первую половину в храме — вот и не встречаемся. А к слову, мужики. Люди-то разное про вас говорят, а мне вот вы скажите — правда, что вы Христа видели?
— Не знаем, Семён, уж кто это. Но было дело. И то мельком — в стороне озера ходил. Огромная такая фигура, над лесом аж видать. Росту в нём получается, километра два. Вот сам и думай. А вообще вот что: Илюшка, ну — ка притащи сюда мой фотик — пусть сам поглядит.
Глянув на размытую, не особо чёткие снимки, Семён, привалившись к стене, перекрестился.
— Ну всё, мужики. Теперь точно конец нам всем.
