Объяснения этих наблюдений сводятся Варнавой от исследования к агитке:
На подготовку к Страшному Суду у него будет вся та огромная жизнь, что он обречен провести вне тела. А вот само это наблюдение говорит о том, что наше материалистическое представление о том, что сознание есть функция нервной системы, вероятнее всего, полностью неверно, как неверно и представление о том, что душа есть душевная деятельность.
Описанные состояния возможны лишь в том случае, если тело в силу каких-то органических повреждений, к примеру, мозга, не в состоянии передавать или воплощать действия души при жизни. И лишь когда начинаются необратимые телесные изменения, в нем выключается что-то такое, что высвобождает душу из зависимости как раз от этих телесных ловушек, и она начинает воздействовать на органы речи напрямую, насколько это возможно. В любом случае, в обход тех помех, что всю жизнь держали человека в состоянии слабоумия. И тут выясняется, что слабоумным он был только в связке с этим телом…
Но это же означает, что душа обладает всеми теми способностями, что приписывает нейрофизиология мозгу, сама по себе. Мозг же, вероятнее всего, вовсе не есть орган мышления, а всего лишь очень сложный инструмент, переводящий образы сознания в телесные движения всех уровней сложности.
Что еще кажется мне очевидным, так это то, что эти состояния должны рассматриваться как разновидность тех душевных состояний, которые описываются пережившими клиническую смерть. В сущности, это те же самые «выходы из тела», хотя и не полные. Но кто удосужился описать эту способность души хотя бы приблизительно? Да и как ее опишешь, если для тебя нет того, что выходит?!
Я не хочу создавать полный очерк всего русского богословия. Мне будет достаточно, если из нескольких выбранных мною работ девятнадцатого века сложится представление о том, как понимала душу русская Церковь до революции.
