— Тетя уехала на лето в приграничное урочище, — объяснила Романовская и поставила на стол коробку с документами. — У нее там деревянный домик на берегу Буга и участок леса. Сын ей купил, чтобы успокоить собственную совесть. Сам живет в Нью-Йорке и почти не приезжает. Тетя будет там до осени, а если зима выдастся не очень холодной, то останется до весны.
Саша стряхнула пыль с гнутого стула возле старого письменного стола, покрытого зеленым сукном, и несколько минут расслаблялась, не произнеся ни слова. В корзинке на подоконнике лежали грецкие орехи, но она не решилась расколоть их, подумав, что они могут быть старше ее самой.
Романовская тем временем рассказывала о большом количестве света, которое попадает сюда с полудня и до шести вечера. Она открывала и закрывала кухонные шкафчики, выставляла на столешницу размером с разделочную доску банки из-под чая, кофе, риса и муки. Они были пусты, но насекомых не было. Кристина включила холодильник и положила в него купленные по дороге продукты. Потом взяла самый большой нож и с трудом начала резать хлеб толстыми ломтями. Нож выглядел эффектно, но был ужасно тупой.
— Я не голодна, — остановила ее профайлер.
Она смотрела на клетчатое кресло-кровать, которое ей придется раскладывать каждый вечер, иначе в разложенном виде оно перекроет проход из гостевой зоны в библиотеку. Интересно, как она это сделает одной рукой.
Романовская села, сложила руки в замок.
— Вы правы.
— Обращайтесь ко мне на «ты». Саша. — Залусская протянула здоровую руку. — Я младше вас, мне не очень удобно выступать с таким предложением, но так будет удобнее работать.
— Крыся.
Они улыбнулись друг другу.
— Я специально отпустила Блажея. Мне нужно было сказать кое-что вне моего кабинета.
— Это касается расследования или личных дел?
Романовская неопределенно покачала головой.
— Твое положение выглядит не самым лучшим образом, но мы обе знаем, что это только…
— Версия, — закончила Саша и попыталась выудить сигареты из бокового кармана куртки. — Я не в обиде. Дело, скорее, в методах ведения расследования. Но эти претензии уже не к тебе.
Романовская напряглась.
— Тетя против курения.
— Она права. — Саша уже справилась с пачкой тонких сигарет и встала, чтобы открыть балкон. Как ни странно, у нее это легко получилось. Она начинала привыкать к жизни однорукой. — Я буду пускать дым на улицу. Продолжай. Слух у меня, в отличие от зрения, как у собаки.
— Потом надо будет хорошенько проветрить.
— Я не собираюсь здесь сидеть до зимы. — Залусская улыбнулась. — Исчезну, как этот дым. Бесследно.
Кристина больше не протестовала. Саша сразу почувствовала себя увереннее. Она вглядывалась в горящий пепел сигареты и заявила:
— Я не все понимаю. Если я должна помочь следствию, то тебе не следует скрывать от меня данные.
— А я и не собираюсь, — парировала Кристина, но продолжала молчать.
— Значит, может, сейчас? Или подождем следующего убийства? — Саша сделала паузу. — Зачем ты дала мне этот адрес?
Романовская пожала плечами.
— Мне стало жаль тебя.
— И только?
— А этого мало?
Кристина подошла к книжной полке. Вынула «Дерево — мое хобби», сунула назад, потом «Технология производства древесноволокнистых плит». Сдула с нее пыль. Открыла. И сразу начала зевать.
— Знаешь, зачем я здесь? — Она оглянулась на Залусскую и, не дожидаясь ответа, добавила, размахивая книжкой: — Мой дядя был инженером по деревообработке на местной пилораме и доморощенным изобретателем. Именно он сконструировал первый профессиональный деревообрабатывающий станок. Его портрет висит в золотой рамке в холле городской управы. Он стоит там, рядом со своим станком, гордый собой. В то время Бондарук, младше его на десять лет, был уже управляющим сушильного цеха. Тетя была библиотекарем в Доме культуры «Лесник», организовала клуб для пожилых людей, зимний лагерь для детей здешних работников. Они оба работали по четырнадцать часов в день, шесть дней в неделю. Заработали то, что видишь. Большинство этих книг появилось с распродаж списанной литературы, которую никто не покупал. Тетя покупала их за один-два злотых.
Саша слушала терпеливо, не перебивая.
