Саша сжала губы.
— Вам много обо мне известно.
Он не ответил. Замигала его рация, из которой донеслись треск и позывной:
— Один-тринадцать-восемь-один.
Он встал, взял магнитную карту и вывел свою чистящую машину. Саша заметила решетки в узких окнах, а все помещение, в котором они находятся, — металлическое, как подводная лодка или консервная банка. Дверь в глубине слегка приоткрыта, внутри кубик был полностью выложен белой кафельной плиткой, как в операционной. Куба вышел, поднеся палец к губам. Саша кивнула.
— Ничего не трогайте. Я сейчас вернусь, — добавил он и захлопнул дверь, набрав код.
Саша сразу направилась в помещение, в которое уборщик запретил ей заходить. На металлическом столе лежала игла от капельницы и пакет плазмы группы ORh-. Саша дотронулась до него. Кровь показалась ей теплой. Она вернулась к монитору, на котором увидела, как Куба ведет свою машину, останавливается в коридоре при виде докторши и направляет руку в сторону камеры, словно указывая на нее. Саша даже отпрыгнула. Она еще сидела какое-то время, но никто не приходил. Тогда она решила осмотреться. Компьютер уборщика был заблокирован. Она решила попробовать наугад, но нет, не подошло. В этот момент на доске с подписями контроля чистоты она увидела фото школьницы времен ПНР. Темно-синяя форма с эмблемой, две косички. Она без труда узнала Магдалену Прус и не без удовлетворения заметила, что в возрасте семнадцати лет ничего не предвещало будущей небанальной красоты докторши. Саша сняла магнит, фотографию засунула в карман и пошла дальше.
Бегло просмотрев рабочую одежду, она заметила в рукаве одного из халатов белорусский свадебный костюм жениха. Из карманов окровавленных штанов торчала черная поношенная маска.
Лариса, 1995 год
— Я туда больше не вернусь, — заявила Лариса Шафран и выудила из бардачка запись финального концерта прошлогоднего «Басовища». Из динамиков полилось «Я рок-музыкант» Мрои, потом «Пляц Францыска» и «Калi iмперiя знiкне» Улиса. Когда белорусские хиты закончились и эфир наполнили «Пижама-Порно», а потом «Acid Drinkers» и «Пролетариат», двадцатишестилетняя Лариса перемотала кассету назад, чтобы снова послушать белорусский рок. На «Палитыцы» Р. Ф. Браги магнитола зажевала пленку. Лариса смачно выругалась. Вынула кассету и начала мотать на пальце. Копию этой записи невозможно было достать.
— Теперь будет трещать, как отец Фиона на суде по делу об алиментах, — произнесла она хриплым альтом, а потом захохотала, словно ведьма, и, глядя на возмущенное лицо Петра, добавила по-белорусски: — Разве что с ПП и комплектом патронов, чтобы отправить товарища Лукашенко в ад. Пулемет Шпагина был бы для меня лучшим подарком на день рождения, дорогой!
Она была младше Бондарука на двадцать лет, и с тех пор, как они познакомились, а вчера как раз стукнуло семь месяцев, он никак не мог привыкнуть к ее стилю общения.
— Как они могли выбрать его в президенты, — в очередной раз удивилась она и сделала губы бантиком, чтобы временно смягчить свой вид: —
— Ты не поехала голосовать, — спокойно заметил он. — Значит, тоже помогла ему в победе.
— В Беларуси нет свободных выборов, — возмутилась она, как пристало студентке Минского государственного лингвистического университета, хотя на третьем курсе ее отчислили за оппозиционную деятельность. — Там не существует слово
Она с тоской посмотрела на него. Когда Лариса не материлась, не пила и не курила этот свой вонючий «Парламент», то казалась ангелом. Однако Петр слишком хорошо знал ее. Он скривился.
— Из тебя такая полька, как из меня белорус.
Она наклонилась и чмокнула его в щеку, а потом положила тонкую руку на его бедро.
— Мы, может, и дворняги, но зато не чужие. Мы местные, и этого должно быть достаточно. — Она указала на березовый крест у дороги. — Там, на поляне Под плакучей ивой, лежит Янка,
— Уехали из патриотизма.
