Петр тоже сел. Они смотрели друг на друга — два старичка, проигравшие свою жизнь. Никаких надежд не осталось. Он отвернулся первым. Она никогда не видела его побежденным. Сегодня он ничем не напоминал того орла, которого она когда-то любила. Сейчас он вызывал лишь сочувствие. Она подняла руку и коснулась ладонью его плеча. Петр схватился за нее. Его рука была холодная, словно у мертвеца. Дуня вздрогнула и выдернула руку. Петр правильно понял ее чувства. Она брезговала им. В его глазах блестнула искорка злости, но он промолчал. Когда-то давно он не мог смириться с тем, что любимая женщина чувствует к нему только отвращение. Дуня тогда путано объясняла, что по-прежнему любит его, но его прикосновения и даже само пребывание рядом с ним вызывают у нее спазмы. Он знал, что она его никогда не простит, и вернуть ее доверие тоже не получится. Поэтому он позволил ей исчезнуть из своей жизни, что было нелегко. Но на самом деле только он точно знал, почему она ушла в мистику, оторвалась от реальности и погрузилась в мир шепота.
— Отдай это полиции. — Знахарка махнула рукой в сторону чемодана и отодвинулась подальше. Она тяжело хватала воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Чем дальше от нее был Петр, тем спокойнее она себя чувствовала.
— Они это уничтожат, — покачал головой Бондарук. — Позаботься о том, чтобы это не было обнародовано. Ты знаешь, что здесь?
Он расстегнул чемодан. Она вскочила, чтобы остановить его.
— Я не хочу это видеть. Не хочу это видеть!
— Как всегда.
— Сожги это.
— Нет! — Сейчас он повысил голос. — Если это пропадет, то меня первым застрелят.
— Это все равно произойдет. У тебя осталось совсем не много времени.
Он опустил голову. Дуня была права.
— Все могло быть по-другому.
— Как есть, так есть. — Она встала. — Это все, из-за чего ты вызывал меня? Из-за этой кучи макулатуры? Кого это сейчас интересует?
Он кивнул, совершенно разбитый.
— Это моя жизнь. Наша. Твоего сына. И следующих поколений. Они имеют право знать правду.
— Правду?! — воскликнула она и вдруг раскудахталась: — Чью? Твою или политиканов? Я думала, ты хочешь показать завещание. Что ты внес его туда, и хотя бы после смерти твой сын будет признан.
— А ты уже меня похоронила, — бросил он раздраженно.
— Я себя похоронила. Давным-давно. Я не боюсь и тебе советую: приди к Богу. Никто не знает точной даты. Тебе уже не двадцать лет.
— Значит, тебе не нужны сокровища, — горько усмехнулся Петр и, несмотря на ее протесты, открыл крышку чемодана и взял первую папку, подписанную «Галонзка». Под ней было еще много таких. — Это же бешеные деньги.
— Добытые нечестным путем и перепачканные человеческой кровью.
— Как любые большие деньги.
— Ни я, ни мой сын не будем заниматься шантажом. Меня удивляет, что ты держишь эти бумаги дома, и я не думаю, что они могут заинтересовать полицию или кого-либо еще. Лучше скажи правду. Покажи мне могилу Степана. Признайся. Может, тогда тебе полегчает.
Он смотрел на нее, как будто она отправляла его в санаторий на Марс.
— Почему бы тебе самой это не сделать? — усмехнулся он.
— Для меня это уже не имеет никакого значения.
— Значит, я должен взять это на себя?
Петр застыл в ожидании. Дуня больше не произнесла ни слова. Он закрыл чемодан, сунул его обратно под стул. Она видела на его лице разочарование. Он хотел, чтобы она освободила его, оправдала, сняла с его плеч хотя бы часть вины. Но он знал, что это мечтания отрубленной головы. Он жил с этим столько лет. Не мог сам себя простить, и никто не сможет отпустить ему грехи. Чего он, собственно, ожидал? Нет, Дуня не собиралась ничего делать. Она и так пожертвовала многим. Знала и молчала. Но если бы он решился сказать правду, возможно, она помогла бы ему. Петр не сомневался в этом, но почему-то у него не было сил признаться самому себе. В этой секретной шкатулке была еще одна тайна, которую он — даже ей, женщине своей жизни, — не мог открыть. Ни один из них в течение долгих лет не сказал ни слова на эту тему. Потому что ни он, ни она не знали, как отреагирует другой. И что будет после того, когда правда будет произнесена вслух.
— Ирма… — начала Дуня. — Она жива.
Петр поднял голову и покачал ею, словно не веря в то, что слышит.
— Ты не должен винить себя за это, — быстро сказала она.
Ему стало легче, глаза заслезились, и Дуня не смогла закончить, так как они оба заплакали.
— Мы с Колей помогли ее спасти.
Он подошел и, несмотря на сопротивление, обнял ее. Она стояла прямо, напряженно сжав губы. Выдержала его объятия совсем недолго, поспешив освободиться из них.
— Она сменила фамилию. Живет здесь. Знаю, что у нее все хорошо.
Он умоляюще взглянул на нее.
— Я не скажу ее фамилию, — покачала головой Дуня. — Тебе не надо это знать. Но не обвиняй себя. Мы спасли ее. Поэтому делай с этим, что хочешь. Ни к чему вытаскивать скелеты из шкафа. Никому не нужно это прошлое. И никого, кроме тебя, оно не догонит.
Он сел, закрыл лицо ладонями. Когда снова взглянул на нее, Дуня увидела его робкую улыбку.
— А что бы ты сделала? Если бы была на моем месте.
