— Только она не хотела платить за молчание, поэтому я оберегал ее, как мог. Обещал, например, что обеспечу Юрека, ее сына… — он запнулся, — и моего. Единственного настоящего наследника. Сначала она была против того, чтобы вмешивать его в этот договор. Она хотела только, чтобы я внес изменения в завещание. Но ничего не вышло. Я попробовал перед свадьбой с Ивоной. Сейчас я знаю, что остальные сыновья сделают все, чтобы мое завещание сочли фальшивкой. Это усыновленные дети, — пояснил он, склонив голову. — У меня не было выхода. Таков был приказ. Иначе хлопцев тоже бы обезвредили. Им не на что жаловаться. После моей смерти они будут самыми богатыми людьми в городе. Знаю, что они спят и видят, как бы поскорее прибрать к рукам мое имущество. Я позаботился о них только ради памяти их матерей. А вообще, между нами никогда не было доверительных отношений. Знаете, собака с собакой всегда погавкается. А молодая победит старую. Я их не виню. Они ничего не знают, как мне кажется.
— Почему Ожеховская не захотела об этом со мной говорить?
— А вы бы захотели? Эти рассказы мхом поросли. А Дуня уже старушка. Она пережила войну, социализм, зачаточный капитализм. Она не самым лучшим образом устроена в сегодняшнем мире. Не понимает, почему это до сих пор живо. Прошлое — это не только воспоминания.
— Прошлое влияет на настоящее и будущее, — добавила Саша.
Петр улыбнулся.
— Я уже говорил вам, что вы умная женщина.
— Несколько раз.
— Очень хорошо, — решил он и уточнил: — Дуня хочет только спокойствия. Так же как и я.
— Вы же со мной говорите.
Петр показал чемодан с папками.
— Здесь все. Ответы, сомнения. Надежды и решения.
Саша уже поверхностно просмотрела документацию, которая обеспечивала ему крышу в течение долгих лет. В папках не было имен, только псевдонимы тайных сотрудников, но, прочтя все, можно было бы легко составить общую картину. Было понятно, кто и кем был в этом городе и почему занимал свою должность. Петр все объяснил Саше. Некоторых, таких как староста района, хозяин кабельного телевидения или Миколай Нестерук, владелец мясокомбината, некогда первый друг Петра и первый из тех, кто его предал, было очень легко вычислить. Кроме официальных доходов они получали пенсию МВД и были легальными сотрудниками госбезопасности. Сейчас они занимали в городе ключевые посты. В Хайнувке по-прежнему правили старые коммунисты. Здесь не было ни люстрации, ни перечеркивания старого. Люди плавно вносили изменения в биографию и заботились о том, чтобы старое, постыдное не стало явным. Кто знал, тот знал. Остальные ничего не понимали, и слава богу. Как всегда, на первом месте были деньги.
А с этим у провинциальных властей возникли проблемы. Городок перестал быть Меккой приезжающих на заработки. Древесины не было, ценного пушного зверья тоже. Хайнувка постепенно умирала. Поэтому всем оказалось только на руку поддерживать миф о толерантности и дружбе православных и католиков. А как все было на самом деле, Саша уже знала. Национализм все еще жил.
Молодое поколение добивалось определения «чистоты крови», опираясь на предков — или с польской, или с белорусской стороны. Но у молодежи не получится ничего понять, если копать только на полвека назад, а не глубже. Саша понимала, что старейшины не могли продолжать прятать под столом такую бомбу. Бикфордов шнур был подожжен давным-давно. Взрыв неизбежен.
— Я могу забрать это? — спросила Залусская. — Вот так, просто?
— Если у вас не будет этих бумаг, вам никто не поверит.
— Мне еще нужно место захоронения останков Степана и ксендза. Мне нужны тела, чтобы начать приготовления к эксгумации и окончательно разобраться в деле.
Петр пригляделся ко дну бутылки. Пузырь был пуст уж минут пятнадцать. Саша надеялась, что Петр не станет откупоривать очередную. Она не знала, сколько еще выдержит в обществе пьющего человека, но молчала, ждала.
Петр в это время размышлял: сколько мест захоронения он уже показывал? Скольким женщинам? Ни одна из них не выжила. Но не произнес этого вслух. Он не хотел, чтобы она испугалась и отказалась. Она была нужна ему. Неместная. Его единственная надежда. На что? Он не знал. Хватит вранья. Иногда ему казалось, что именно это ему всегда удавалось лучше всего: скрывать, манипулировать, маскироваться и выкручиваться. Но сейчас он был откровенен. Перед смертью ему хотелось исповедоваться, сбросить с себя эту тяжесть и оказаться в могиле освобожденным. Как, когда и где его догонят, ему было все равно. Кто это сделает, тоже значения не имеет. Он только хотел, чтобы рыжая обнародовала эту грязь, в которой ему пришлось жить долгие годы.
— Я вас отвезу, — пообещал он и сразу почувствовал себя лучше. Он допил последний глоток кофе. Термос был пуст.
Саша окинула взглядом комнату. До рассвета еще далеко.
— Сейчас?
— Можно и сейчас.
Он встал. Взял со стола ключи от машины.
