– Годика три. Совсем кроха. Я частенько думала, как сложилась ее дальнейшая судьба. Надеюсь, что ее вскоре удочерили. Хотя время было и непростое, но добрые люди всегда есть. А девочка была очень хорошенькой, такая очаровательная голубоглазая блондиночка. Знаете, бывают детки, хоть на картинке их рисуй. Вот Наташка была из таких. Сама была пухленькая, волосы у нее вились кудряшками, щечки розовые, Аня с Лешей для дочери ничего не жалели, свежими фруктами ее круглый год пичкали, как же, витамины. А на лето возили девочку обязательно в деревню к бабушке, там парное молочко, домашние яички, все экологически чистое. Наташа после деревни приезжала такая вся заметно округлившаяся, но и так девочка худышкой не была. В те годы еще не считалось, что детская полнота – это что-то неестественное, наоборот, все старались получше своих отпрысков накормить, только не у всех это в те годы получалось.
И женщина замолчала, наверное вспоминая свою собственную молодость, пришедшуюся как раз на то кошмарное время. Но оказалось, что думала женщина совсем о другом:
– А знаете, я вот сейчас что подумала, – медленно произнесла она, – эта девушка на вашей фотографии могла бы оказаться той самой Наташей. Она и на Аню похожа. И возраст у нее подходящий. Конечно, мне это может просто казаться, потому что очень хочется, чтобы с девочкой все было бы хорошо, чтобы она выросла умницей и красавицей, как и ее мама.
– Вы хорошо знали этих ваших соседей?
– С Аней мы ровесницы были, немного дружили. Потом замуж обе вышли, уже не так часто общались, но все равно окончательно связи не теряли.
– Значит, сейчас в их квартире живут совсем чужие люди?
– Абсолютно посторонние. Купили у родственников Ани, когда те в наследство вступили.
– А что за родственники?
– Так из деревни. У Ани вся родня деревенская. Наташу она к своей бабке в деревню возила, там же и тетки у нее были. Мне кажется, что это они и продавали квартиру. Во всяком случае, одна продавщица точно была Аниной теткой.
– Но как же они могли так с девочкой поступить? Ведь наследницей была именно она! Дочка! Куда опека смотрела?
– Куда-куда, туда же, куда и все в те годы. На доллары!
Старушка, которая до сих пор лишь кивала, полностью одобряя каждое сказанное дочерью слово, тут неожиданно вступила в разговор:
– Небось, подкупили родственнички кого надо да все бумаги и оформили в свою пользу. Лишили сироту ее площади, а потом и саму в детдом сдали.
– Но как же так? Ведь родные люди!
– Родные-то иной раз еще пуще чужих обманут! Вот, взять, к примеру, мою родную сестру. И квартиру себе родительскую захапала, и дачу, и все мало ей. Как мать померла, я к ней приехала, говорю, дай мне хоть ложку на память о матери. И что думаете? Одну тарелку мне от своих щедрот выделила! Иду я домой, тарелку в руках держу, а сама плачу. Так мне обидно тогда сделалось, что до сих пор в груди щемит, как вспомню.
– Да ладно тебе, мама, – отмахнулась ее дочь. – Нашла тоже о чем переживать. И квартира у нас теперь есть, и тарелок этих столько, что не знаем, куда ставить. А что буфет, пианино и швейную машинку «Зингер» родственники зажали, так им теперь от них одна мука. И выкинуть не могут, вроде как жалко да и память, и поставить им эту мебель некуда. Ты же помнишь ту мебель, она же под другие габариты собиралась, а не для наших квартир.
– Так-то оно так, а все равно обидно. Как вспомню…
– А ты не вспоминай!
– Легко тебе советовать. Ты-то у меня одна, все для тебя. А когда в семье двое или трое, всегда кто-нибудь на себя одеяло тянуть начинает.
Фима почувствовала, что если не вмешается, то разговор уйдет далеко в сторону, и спросила:
– А как называлась та деревня, где родня Ани жила?
Последовала небольшая пауза.
– Я сейчас так и не вспомню, – призналась дочь.
А вот бабушка легко выдала:
– Лукошкино та деревня прозывается. Я недавно передачу про них видела. Школу у них там открывать к первому сентября хотят. Какой-то меценат неподалеку поселок построил, назвал его Дивногорск. В поселке строить школу не стал, чтобы к ним туда со всех окрестных деревень и поселков дети не ездили, построил ее в ближайшей деревне. А такой деревней и оказалось Лукошкино. Так что повезло им, кабы не этот чудак-миллионер, не видать бы детишкам ни школы, ни прочих радостей жизни. Потому что он там и стадион построил, и хоккейную коробку, и еще какие-то виды спорта преподают. Стрельбе из лука там детишек учат, верхом ездить учат, русская борьба и еще что-то… забыла… А! Чистописание!
– Что?
– У меня в детстве тоже были уроки чистописания, – ударилась в воспоминания бабуля. – Перышком писали железным. В чернильницу чернила наливали, а потом мы все старательно буковки выписывали. Тут посильней нажмешь, толстенько получается, тут потоньше, линия совсем узенькая, строчки на загляденье получались. Теперь дети словно курица лапой пишут, жуть какая-то. Я, когда внукам в тетрадки смотрю, мне страшно делается. У старших еще туда-сюда, а те, что сейчас в школе учатся, я и разобрать не могу в их каракулях ничего.
– Мама, они теперь все на компьютере пишут.
