И тут из комнаты, вытаращив глаза, прибежал Степа: «Люба, у нее на теле какие-то письмена появились!» Кинулись втроем туда, и видим – Кюннэй лежит на диване и кричит: «Мне больно!» У меня на глазах бедра девочки покрывались какими-то иероглифами – не то китайскими, не то похожими на те, что мы видели в фильме «Мумия». На спине, ногах, руках сами собой набухали и краснели странные рисунки, появлялись надписи, будто процарапанные чем-то, а мы стоим и не знаем, что делать, и только Степа отважился тихонько погладить дочку. А она вдруг резко потеряла сознание – будто телевизор выключили.
Никто из нас не знал тогда, что это было самое легкое испытание из тех, что нам пришлось пережить.
Обмороки стали чаще, и в это время в нее вселялись разные сущности. Лицо и голос ее сразу менялись, руки и пальцы закручивались так, что казалось – вот-вот сломаются. Со стороны казалось, что так развлекается какой-то невидимый человек.
Бывали и спокойные дни, когда по каким-то причинам духи не являлись.
А время шло. Степа и Люба развелись, девочки остались с матерью. Кюннэй становилось все хуже и хуже. Однажды поздно вечером мне позвонила заплаканная Туйаарка: «Галя, срочно приходи, Кюннэйке плохо!»
Я тогда жила поблизости и сразу же прибежала. Толком не помню, как неслась по темным безлюдным улицам, но самая жуть ждала меня у них: Кюннэйка лежала на полу, визжа на разные голоса, мать, навалившись на нее, пыталась удержать на месте – все как в фильме ужасов «Шесть демонов Эмили Роуз». При этом Кюннэй еще пронзала меня взглядом, если я не успевала отвести от нее глаза, – ощущение было такое, как будто тебя просвечивают сканером. А хуже всего то, что она рвалась к Туйааре, которая укрылась в другой комнате. Я, помогая Любе, тоже навалилась на нее, но держать ее было нелегко, да еще она выпускала изо рта какой-то смрад, похожий на запах газа.
Но самое страшное началось, когда она потеряла сознание: живот ее пошел волнами, потом «шторм» утих, но в самой его середине проступили очертания человеческой головы, которая, в довершение ко всему, стала разевать пасть. Как этот ужас мог уместиться в худеньком девчачьем животике, до сих пор понять не могу.
Потом Кюннэй, заговорив старушечьим голоском, пришла в себя и снова принялась орать и визжать на разные лады, а иногда – хохотать. У меня от этого мороз бежал по коже, а она, видя мой страх, явно наслаждалась этим, заговаривая чужими голосами. В какой-то момент я не выдержала и сломя голову бросилась к двери в домашних шортиках, с голыми ногами, позабыв о том, что на дворе зима. Остановил меня Любин крик: «Не уходи! Пожалуйста, не уходи!» Как я заставила себя вернуться в эту страшную комнату? Ноги туда не шли, тело отдавало то жаром, то холодом.
«Помоги!» – крикнула Люба, и я опять упала на извивающуюся Кюннэй, которая теперь решила атаковать меня. «Смотри мне в глаза!» – приказывала она. Меня бросило в жар, слезы из глаз лились сплошным потоком. «Ты уже достала! Выходи из Кюннэйки! Я тебя не боюсь!» – звенел в ушах мой собственный крик. Собрав всю свою волю в кулак, я посмотрела ей прямо в глаза – и смотрела до тех пор, пока у меня не закружилась голова. Но взгляда я так и не отвела. Она рассмеялась и опять начала болтать всякое-разное.
Люба тем временем стала бормотать молитвы, в ответ раздались вопли, ругань, попытки стряхнуть нас и встать участились и усилились. Вспомнив, что в доме есть святая вода, окропили ею Кюннэй, и она чуть не раскидала нас в разные стороны. Потом опять потеряла сознание. Смотрим на часы, а уже шесть утра.
Потом этот кошмар стал повторяться каждую ночь: всякий раз после двенадцати в нее вселялись разные души: то мужчины, то старухи, то вообще не пойми кто, говорящий на не пойми каком языке. И каждую ночь мы боролись с ними до пяти-шести утра.
Или же явится кто-то незримый и начинает выкручивать лежащему ребенку руки. Бедная Кюннэй кричит: «Мне больно, мама!» – а потом теряет сознание от боли. И тогда в нее опять вселяются заблудшие души. Сейчас-то я понимаю: они «облюбовали» ее потому, что она была совсем маленькой, беззащитной.
Но с каждым разом сил у нее прибавлялось, и вскоре уже она играючи раскидывала нас в разные стороны. Видя такой оборот, мы стали звать на помощь ее друзей, и парни, спасибо им, не отказывали. В их присутствии – мужчины ведь, несмотря на юный возраст, – мы чувствовали себя защищенными.
Вскоре я почувствовала, что как-то освоилась в этой ситуации, начала понимать, что к чему, – а оказалось, это Кюннэй сделала меня своим помощником-кутуруксутом. Больше разные сущности в нее не вселялись.
