После обеда Ксавье и Гайтан пытаются поставить Сорси на ноги. Девушка честно старается, делает несколько шагов, но боль сводит все попытки на нет. Она злится и плачет, уткнувшись в грудь Гайтана, тот бормочет весьма сомнительные комплименты, неуклюже успокаивает её.
Священник собирает всю компанию и объявляет:
– Сорси идти не может. Не всё так плохо, но передвигаться самостоятельно она не будет ещё несколько дней. Давайте решать, как быть дальше. Или мы проводим здесь ещё несколько дней, или рискуем продолжить путь.
– Остаёмся, – в один голос отвечают Акеми, Гайтан и Фортен.
– Нет, едем! – упрямо заявляет Сорси. – Я могу сидеть, что вам ещё надо-то?
– Остаёмся, – игнорируя протест девушки, подводит итог Ксавье. – Жиль, ты что хотел сказать?
– Едем до Северного вокзала. Станет ясно, как Сорси переносит дорогу, – предлагает мальчишка. – Всё равно месье Фортен будет долго возиться со стрелками, придётся там ночевать.
– А ты прав, – соглашается Ксавье. – Это меньший риск, чем пережидать здесь несколько дней, а потом преодолевать большее расстояние. Значит, собираемся – и вперёд.
Час спустя загруженные вещами из супермаркета дрезины приходят в движение. Сорси лежит на сиденье на заботливо подстеленном спальнике, Жиля тоже отстранили от управления приводом. Мальчишка делает вид, что совершенно здоров и очень обижен, но Ксавье и Акеми остаются непреклонны:
– Сегодня твоя очередь развлекать Амелию. Вот и займись!
Амелия, одетая в новое выстиранное платье, сидит на краю сиденья и рассматривает проплывающие мимо окрестности, болтая ногами. На коленях у неё лежит шлем, из которого выглядывают тряпичная кошка и зелёный акриловый зверь.
– Это большущий город. Прямо пребольшущий! – рассказывает им девочка. – Улицы такие, что можно на них построить дом, как у папы. Только земля тут хрупкая, жить опасно. Зато река тёплая и купаться можно. И су-пер-маркет есть. И можно ездить по нему в железной тележке. Мы когда обратно поедем, месье Гайтан нас всех покатает, он обещал.
Внезапно девочкино бормотание обрывается. Она замирает, вглядывается в даль. Оборачивается, глядя на взрослых полными слёз глазами. Первой перемену в девочке замечает Ксавье:
– Что такое, крошка?
– Там… – грустно всхлипывает Амелия и показывает рукой. – Это… это же…
Вдалеке среди обгорелых развалин домов, остатков дымоходов, крыш и стен высится чёрная на фоне неба ажурная башня. Краса Парижа, гордость столицы, о которой знают даже малыши из Третьего круга Азиля. Амелия помнит её крошечную копию, сплетённую из тонких серебряных проволочек. Мама хранит её в шкатулке и изредка носит на шее на цепочке.
– Отец Ксавье… ведь не бывает таких двух одинаковых, да? – шепчет Амелия, прикрывая ладонями шлем с игрушками.
Слёзы бегут, обгоняя друг друга, по девочкиным щекам. Шлёпаются на пальцы – холодные, как осенний дождь. Широко раскрытыми глазами Амелия Каро провожает величественную Эйфелеву башню.
– Значит, это Париж… Значит, нет никакой красоты… и каруселей нет… Война всё убила… а мне вы наврали.
Она говорит и говорит, перечисляя всё, что, по её мнению, было волшебного в столице. Вспоминает и самолёты, и парк с розами, и музей с пирамидой из стекла, в котором жили картины, и места под названием «кафе», где всем-всем детям дарили сладости, и сады, где было фонтанов столько, что за день не сосчитать… И плачет, безутешно плачет по городу, что остался в прошлом, и по глупым взрослым, которые допустили такое злодеяние.
– Пожалуйста, месье Бог, сберегите башню… Пусть она дождётся людей, для которых её построили. Ей здесь так плохо одной…
К полудню ветер усиливается, тянет холодом. Ксавье говорит, что, похоже, нагоняет дождь и привал лучше сделать пораньше. Останавливаются в холмах, справа от железнодорожных путей озерцо, слева – остатки шоссе.
Амелия, мрачная с самого отъезда из Парижа, теперь с энтузиазмом тянет Акеми купаться. Жиль вроде как ищет место для костра, а на самом деле бесцельно слоняется по пояс в траве. Ксавье отходит к первой дрезине осмотреть раны Сорси и помочь Гайтану спустить девушку с насыпи.
Выглядит рыжая неважно. Бледное лицо, сухие губы, тяжёлое дыхание. Лежит на сиденье, вытянув ноги и свесив бессильно руку.
– Ты поспала в пути? – спрашивает Ксавье у девушки и тут же читает ответ в грустном взгляде Гайтана: нет.
– Я в порядке, – тихо-тихо шепчет Сорси и опускает ресницы. – Мне правда лучше.
– Как твои руки?
– Нормально.
На Северном вокзале её пришлось кормить с ложки: пальцы Сорси не слушались, не удавалось удержать предметы. Акеми дважды за вечер делала ей массаж кистей рук, стараясь наладить кровообращение. Руки потеплели, но подвижность не спешила восстанавливаться. Несколько раз подбегала Амелия, просила что-нибудь связать. Её отгоняли, объясняли, что Сорси болеет. Девочка грустно нарезала круги рядом, поглядывая на неподвижно лежащую в спальнике подругу, тяжело вздыхала и наконец не выдержала:
– Вставай! Идём уже играть! Если будешь лежать – совсем заболеешь!
Жиль отвёл её в сторону и строго отчитал. Сработало: сегодня Амелия к Сорси не суётся.
