– А он выдержит? – испуганно спрашивает Акеми. – Без синтена-то…
Ксавье не отвечает. Споласкивает руки в обеззараживающем растворе, берёт следующую нитку с иглой, лежащие в плошке с коньяком. Ему-то очень даже понятно, почему мальчишка шарахнулся от предложенного синтена. Но разъяснять причину Акеми он не стал. Если Жиль посчитает нужным – сам расскажет о своих похождениях и их последствиях.
Спокойный глубокий вдох. Долгий выдох.
– Акеми, расстояние – половина подушечки твоего пальца от края раны. Веди.
Кончик спицы почти не дрожит, когда Акеми собрана. «Она молодец, – улыбаясь, думает Ксавье. – Очень ответственная, серьёзная девушка. В нужный момент не паникует. Ох, что б я без неё сейчас делал, действительно. Не вижу же ничего…»
Снова иголка прокалывает бледную кожу, проходит рану насквозь, протаскивая за собой нить. Сложнее всего выйти с другой стороны раны именно там, где надо. Кажется, именно для этого иглы у хирургов не прямые, а полукольцами. Так, получилось. Остаётся протянуть нить, связать концы, обрезать…
– Отец Ксавье, а зачем вам с собой синтен? – вдруг спрашивает Акеми.
Смотреть девушке в глаза не хочется. Она и без этого всё сможет понять.
– На всякий случай, – отвечает священник ровно.
Девушка молчит, опускает глаза.
– И… много?
– На нас всех, Акеми.
«Убрать подальше. Зашить в пояс, что ли… Не нравятся мне такие вопросы. Что-то с ней не так, – думает священник, краем глаза поглядывая на японку. – Что – не могу уловить. Поговорить бы с ней, но для этого надо знать, что спрашивать».
Он ещё раз осматривает шов на бедре Сорси, удовлетворённо кивает.
– Осталось положить повязки. Акеми, неси сперва тонкую ткань и мёд. И посмотри, полосы ткани, которые мы стирали в гипохлорите, высохли?
Девушка наконец-то разгибает спину, охнув, поднимается на ноги. Пошатываясь, идёт на улицу – туда, где сохнут на ветру полосы капрона и нейлона. Пока она несёт нужное для перевязки, Ксавье осматривает щиколотки и голени Сорси. Вроде все кости целы, но полной уверенности нет. Проснётся – надо будет ставить на ноги.
– А вот и наше чудо-лекарство! – радостно восклицает Ксавье при виде баночки мёда у Акеми в руках. – Раны заживляет отлично. Не горячий?
– Тёплый.
Чтобы немного разжижить мёд, в него пришлось налить воды и подогреть в чайнике над костром. Акеми открывает банку, вдыхая приятный аромат сладости, ложкой выкладывает немного на салфетку из ткани. Ксавье помещает салфетку на зашитую рану, и они вдвоём с Акеми закрепляют повязку полосами капрона. Пока японка возится, завязывая узел, священник смазывает мёдом ссадины, покрывающие ноги Сорси.
– Вот и всё, – подводит итог Ксавье.
– Можно я ещё спрошу?
– Можно. Но и я тогда спрошу тоже. Хорошо?
Девушка кивает, укрывая спящую Сорси спальником. Развязывает на шее верёвочку, на которой висит тряпица, прикрывающая рот и нос. Жадно глотает чистый воздух.
– Вы умеете зашивать раны… откуда?
– Всё просто. Я заканчивал Университет по естественно-научному профилю. Медицину вкратце изучал. Работал какое-то время химиком. Священником стал позже, когда… когда предложили.
Лицо Акеми спокойно, как маска. В глазах стынет недоверие.
– Я видела вашу спину, отец Ланглу. Врачевать раны вы на себе учились?
– А вот это и есть тот самый вопрос, как я понял. Да. На себе. Когда очень нужно, и спину сам себе лечить научишься. Теперь моя очередь. Что тебя гложет, Акеми?
Руки девушки вздрагивают, плечи поникают. Она смотрит на золотистую массу мёда, завинчивает крышку. Медлит с ответом.
– Я… не уверена. У меня нехорошее ощущение от реальности.
– Расскажи.
Он споласкивает руки в ведре с водой, выбрасывает тряпочку с обеззараживающим раствором. Присаживается на гору бетонных осколков, прислушивается: не возвращаются ли с реки Гайтан, Фортен и Амелия, не зовёт ли из соседней комнаты Жиль. Нет, всё тихо. Можно поговорить.
– Я часто не понимаю, что мне снится, а что настоящее, – негромко начинает Акеми. – Это почти год уже. С тех пор как… как…
– Как приходил Бог? – мягко спрашивает Ксавье.
– Да. Сны одинаковые, они похожи на правду… в них может проходить по несколько дней, и когда я это вижу, оно слишком настоящее. Они одинаково начинаются: я просыпаюсь.
Она умолкает, трёт ладонями виски. Волнуется.
– В них то мир, который был до Бога, то такой, какой стал сейчас. И… страшно. Всегда одно и то же…
– Что тебя так пугает?
– Жиль. Его нет. И я не могу понять, где я нахожусь, когда он рядом. Отец Ксавье… это страшнее всего. Я помню, как он умирал у меня на руках. Люди не возвращаются, это… не реальность! Когда его нет – это похоже на правду, потому что я знаю, что он умер, и…
– Он живой, Акеми. Он тёплый, вы разговариваете, обнимаетесь. Это не сон.
На её лице появляется гримаса отчаяния. Акеми всхлипывает:
– А если вы мне тоже снитесь? Все-все…
– Так и живи в этом сне. Тебе хорошо здесь?
– Да. Но если это не правда, а… Я же однажды проснусь. И сойду с ума. Отец Ксавье… вы видели мёртвой Веронику?
– Нет.
– Тогда вам очень легко верить в то, во что хочется верить.
