– Святой отец, можно мне минут пятнадцать? Я мечтал увидеть этого исполина много лет. Если я не сделаю хотя бы несколько набросков…
– Конечно. Я пока похожу вокруг.
Когда Ксавье Ланглу проходит мимо одного из трансептов, он замечает приоткрытую дверь. Словно собор сам приглашает его войти. И он принимает это приглашение.
Внутри храма прохладно и на удивление легко дышится. Пусто. Нет даже обломков скамеек для прихожан. Словно собор очистил сам себя от пыли и мусора. Ксавье проходит по центру туда, где должен находиться алтарь. Шаги звучат ясно и гулко, эхо бьёт незримыми крыльями в вышине под самыми сводами. Солнце пробивается сквозь стёкла стрельчатых окон, подсвечивая высокие колонны, сложенные из чёрного камня. В его лучах вулканическая порода кажется золотистой. Рельефные арки, венчающие колонны в вышине, видны так хорошо, что можно рассмотреть каждую деталь.
Ксавье охватывает невероятное ощущение пространства, стремящегося вверх. У средокрестия он останавливается, запрокидывает голову и начинает медленно кружиться, закрыв глаза. Ему становится легко и спокойно.
– Вероника, – зовёт он шёпотом. – Веточка… Слышишь меня?
И почти наяву он видит, как вздрагивают длинные светлые ресницы, как беспокойно ворочается спящая Вероника – такая крохотная в их просторной кровати. Веки припухшие: юная жена отца Ланглу плачет ночами. Она спит, обняв себя за плечи, одетая в старую рубаху Ксавье.
Не открывая глаз, он склоняется над ней, почти касаясь капли серёжки в мочке бледного уха, и шепчет:
– Всё хорошо, родная. Не волнуйся за нас. Мы скоро вернёмся. Только верь, что всё будет хорошо…
Внутрь собора врывается порыв ветра. Мчится, петляя между нефами, подхватывает слова священника, кружит их, вознося вверх, выше арок, выше островерхих башен, выше чёрных шпилей, ещё выше… Стихает.
– Святой отец?
У входа переминается с ноги на ногу Фортен.
– Я здесь, Жак.
– Давайте возвращаться? Мы тут уже час.
Ксавье удивлённо вскидывает брови, кивает и покидает собор. Он идёт спокойно и твёрдо, дыша восхитительной атмосферой вечности и покоя. Золотистое сияние внутри храма меркнет, когда отец Ланглу переступает порог притвора.
Эхо шагов священника, звучащее сердцебиением громадного чёрного собора, стихает лишь спустя час после его ухода.
А маленький лагерь, разбитый на площади перед вокзалом, встречает Ксавье и Фортена рычащими друг на друга Гайтаном и Амелией. Жиль, Сорси и Акеми рядком сидят поодаль, рыдая от смеха. Отец Ланглу прислушивается.
– Ещё раз, мелкая. «Порву» должно звучать, как ПОР-Р-Р-Р-Р-РВУБЛЯ!!! Не пищи, а рычи, ясн?
Амелия с энтузиазмом кивает, Гайтан слегка хлопает её по плечу:
– Ну, давай теперь сама!
Девочка набирает полные лёгкие воздуха, зажмуривается и выдаёт на выдохе, нажимая себе на живот кулаками:
– КРЫСЫ ПЯЛЯТСЯ ИЗ УГЛА!!! СДОХНИ-СДОХНИ НАХ ОТ ПИНКА-А-А-А-А-А!!!
Публика стонет, согнувшись пополам, однако Гайтан серьёзен:
– Внушительно, но недостаточно. Надо так, чтобы я обосрался. А я пока не…
– Месье Йосеф, – укоризненно обращается к нему Ксавье. – Вы чему учите ребёнка?
– Плохому! – хором откликаются «зрители» и Амелия.
– Я против, – сухо отрезает священник. – И мама Амелии вам за это спасибо не скажет.
– Отец Ланглу, – невозмутимо басит Гайтан, – если учить только хорошему, маленький человек слишком поздно поймёт разницу между тем, что такое по-настоящему плохо и по-настоящему хорошо. Жиль вот согласен, кивает.
– Я при маме не буду, – хитро улыбается Амелия, снова набирает полную грудь воздуха и вопит: – НЯНЯ БЛИН НА ХРЕН УЙДИ Я СПАТЬ НЕ ПОЙДУ-У-У-У-УУ!!! ВА-А-А-А-А-А-А-А!!!
– А вот это было охрененно! – Гайтан аплодирует, восхищённо щёлкает языком. – Мадемуазель, вы станете звездой лютого гроулинга в Ядре!
– Мать вашу, я вся в соплях и слезах! – хихикая, сообщает Сорси. – Вы, двое! Вас надо на отдельную дрезину отсадить! Вчера полдня сочиняли свой гадский рэп, сегодня под ваш утробный рёв проснулась… Негодяи!
– Мадемуазель Морье, в трёх минутах отсюда есть маленькая речушка, – пакуя блокнот с рисунками в свою сумку, сообщает Фортен. – Вам бы ополоснуться. А мы пока разогреем завтрак.
– Очки дело говорят! – оживляется Сорси. – Косая, пошли отмываться.
Акеми молча выискивает в багаже мыло, мочалку и травяной шампунь, треплет по волосам Амелию и следует за Сорси. Та всю дорогу до реки не умолкает:
– Слышь, подруга! Всю ночь стонала да вскрикивала. Рене приходил поваляться, да? Город-то с его фамилией, прониклась? Чё молчишь? Всех перебудила, мальчонка над тобой обхлопотался. Стыдись, потаскушка. Не на нём скачешь, так во сне с кем-то…
– Заткнись, – не выдерживает Акеми.
– Сама захлопнись! Я со шлюхой и убийцей миндальничать не собираюсь! – огрызается Сорси через плечо. – Что, не нравится? А мне нравилось, когда ты с моим парнем кувыркалась? Ртом он тебя научил правильно пользоваться, знаю наверняка. А скольких вы с ним на пару перерезали, а? Своих же!
– Заткнись! – рычит Акеми, останавливаясь.
«Пусть уйдёт. Я не хочу слышать. Я не хочу иметь возможности дотянуться до тебя. Иди!» – мысленно умоляет Акеми.
– Чё встала? Так вспоминать удобнее?
