Таки да. Мне хотелось любви. Страсти. Экстаза. Я знала из книг, что эти слова означают, но ни разу ничего такого не испытывала. Любовь. Это что, танцы в лунном свете под музыку, которую слышно лишь двоим? Или это ударная стирка носков и чистка картошки? Секс? Нежность? Сколько чего положено в любовь по рецептуре? Как ее взрастить? Как убить? Долго ли придется страдать, когда она умрет? Я читала классическую русскую литературу, красивую и тоскливую. Потом открыла для себя американские романы уже со счастливыми концами. Но со мной не случалось ничего и близко похожего на любовь из книжек. Бабуля говорила, что по жизни любовь слепая, глухая и немая – прежде всего немая. И что в ту самую минуту, когда женщина влюбляется, она огребает проблемы, которые сведут ее в гроб. И что все женщины в нашем роду прокляты. Но я все равно хотела любви. Хотела замуж. Хотела кормить грудью младенца. Хотела настоящую семью, какой у меня никогда не было. Чтобы и с мамой, и с отцом.
Услышав вопрос Виты, я к ней немного оттаяла. Во-первых, худой мир лучше доброй ссоры. А во-вторых, меня уже достала вся эта зависть ни за что. Поэтому я вернулась на кухню и сказала как есть:
– Я не ложилась под мистера Хэрмона. – И добавила: – Моя бабуля говорит, что, соглашаясь на секс, можно заработать ужин в ресторане и вечер в опере, зато, отказываясь, можно получить уважение, а в крайнем случае и обручальное кольцо.
Вера горько рассмеялась, а глупышка Вита так ничего и не поняла. К некоторым женщинам и на козе не подъедешь.
Потом работа закипела, и мои слова широко пошли в народ. Пятьдесят одну минуту спустя мистер Хэрмон таки заметил, что из офисного плейбоя стал объектом шуточек и приколов, и очень разозлился. Ну о-о-очень.
* * * * *
Каждый вечер, уложив троих своих нежданчиков спать, ко мне заходила соседка-художница Оля, чтобы немножко поболтать и перекусить. Задерживаться она не могла – боялась надолго оставлять своих малышей одних.
Мы с ней были не разлей вода еще со школы, правда, я там числилась в успевающих, а она – в отстающих. Вместе прошли и огонь, и воду, и медные трубы. Нас обеих бросили отцы. И обеих посадили на худшие места в классе, поскольку мы не могли сделать подарок учителю. Когда мы захотели заниматься балетом, то скинулись и купили одну на двоих пару атласных чешек. А потом преподаватель в балетном классе сказал, что моя комплекция больше подходит для игры в настольный теннис, чем для танцев. И ступни у меня вдруг вытянулись. Так что чешки целиком достались Оле.
В старших классах она стала настолько популярной, что совсем забросила учебу. Я кропала за нее сочинения и давала списывать домашние задания по математике. За это Оля делилась со мной подробностями своих свиданий и не абы с кем, а с учителем геометрии. (В той четверти геометрию она у меня не списывала.) Миниатюрная и хорошенькая Оля-Оленька частенько сиживала на коленях у парней, хихикала и ворковала, когда они поглаживали ее по округлым ягодицам. Я же была самой высокой в школе и до того тощей, что меня дразнили кучерявой оглоблей. Оля влюблялась с завидным постоянством. А со мной ничего такого не случалось.
Пять лет спустя она единственная из одноклассниц продолжала со мной регулярно общаться. Хотя в Одессе все примерно равны, существует разделительный барьер – брак. Парни, избалованные своими мамами, ждут того же пресмыкания и от жен. Еще в школе, посещая своих подруг, я видела, как их отцы, вернувшись с работы домой, плюхаются на диван и читают газету, а мамы, тоже после работы, без передышки хлопочут по хозяйству. Брак забирает у женщины все ее время и силы.
Вот и мои бывшие одноклассницы проводили вечера и выходные, стараясь угодить мужьям: готовили пиры из ничего, консервировали овощи и фрукты с огорода, вручную стирали и гладили даже полотенца и нижнее белье, чтобы сойти за примерных жен.
У замужних одесситок нет времени на себя любимую ни днем, ни по вечерам.
Оля же, имея троих детей, никогда не состояла в браке, как и я. Конечно, она всем вкручивала, что развелась, чтобы люди не думали, будто с ней что-то не в порядке.
Как обычно, Оля нацепила застиранный байковый халат и наши ветхие чешки. На щеке и в соломенных волосах цяточки синей краски. На руках она держала младшенького Ваню, которого укутала как чукчонка.
– Оля, заходи. Давай, покушай чего-нибудь.
Мы зашли на кухню – бабулину вотчину. Оранжевый линолеум на полу был хоть и дрянного качества, но чистый. Бабуля шкрябала его смесью отбеливателя и лимонной кислоты, и он приобрел интересный мандариновый оттенок. Вытащив из-под стола табурет, я усадила Олю и поставила перед ней тарелки с лавашом, хумусом и синенькими, фаршированными сыром.
– Сдается мне, ему жарко. – Я взяла Ванюшку на руки, осторожно сняла с него связанные бабулей свитер и шапку и дотронулась до нежной кожи.
– Подруга, да ты прикипела к этому хлюздику, – усмехнулась Оля. Она старалась жевать медленно, чтобы я не догадалась или не сказала вслух, что сегодня она еще не кушала. – А я так заработалась, что забыла о времени.
