Чтобы да, так нет, этот брак обернулся не моей судьбой, а моей огроменной ошибкой.
А самое худшее – я ни с кем не могла нормально поговорить. Вот бабуля, выложи я ей правду, до смерти огорчилась бы и завела пластинку про наше семейное проклятие, а оно мне совсем не надо. Что до моих одесских подружек – они бы обиделись, что я с ними не поделилась, когда вострила лыжи в Калифорнию, и начали завидовать, что я туда попала-таки. А на мои жалобы беспременно принялись бы издеваться: «Ах ты, футы-нуты, бедная принцесса не нашла себя в Америке, вытянула дупель пусто». Я и сама на их месте примерно так бы отреагировала. Со стороны жизнь в Штатах выглядела идеальной. Мы с Молли частенько разговаривали, но она приходилась подругой Тристану, и я опасалась, что, если разоткровенничаюсь, она примет его сторону.
Ужасно хотелось довериться Джейн, но было слишком стеснительно – она же с самого начала пыталась меня предостеречь. Как теперь ей признаться, в какую лужу я села.
С Джейн мы познакомились в ее самый первый день в Одессе и сразу поняли, что нам на роду написано стать лучшими подругами. Американские миссионеры, которые встречались мне до нее, ныли как заведенные, мол, жизнь в Одессе хуже каторги, и я решила помочь новой знакомой по полной программе. Каждый вечер звонила и часто зазывала ее в гости. В те дни на вопрос «какие проблемы?» Джейн лишь перечисляла закавыки при изучении русского языка. Теперь-то я видела – ей тогда было на что с непривычки жалиться: регулярные отключения электричества, скудный выбор товаров, отсутствие зимнего отопления, никаких кондиционеров, стиралок и сушилок, плюс телефоны, которые, сравнительно с американскими, выглядели и работали как столетнее барахло.
Теперь она мне названивала чуть не каждый день, как я когда-то ей. Разговаривала на моем языке, упрашивала: «Поговори со мной. Расскажи по-русски. Я же знаю, тебе с ним нелегко».
Но я держала рот на замке. Даже русские слова не шли с языка.
