Таки да, меня обидело, что Тристан начал нашу супружескую жизнь со лжи. Дальше-то больше, я потеряла к нему всякое уважение. Не потому, что он солгал – без вранья никто не обходится, – а потому, что ему не хватило сообразительности, чтобы скрыть потом от меня свою безграмотность, или же она его попросту не заботила. После нашей первой вылазки на природу любой одессит дотумкал бы купить книгу о местной флоре и фауне. Любой одессит пополнил бы свой умственный багаж и замел бы следы отсталости. Вот как мы завсегда поступаем. Если что-то по ходу упускаем, то при первой возможности заполняем пробел, прежде чем его заметят. Если не имеем ингредиента из рецепта, то импровизируем. Если не знаем ответа на вопрос, стараемся узнать – и поскорее. Соображаем на ходу, потому что ходим по краю. «На Украине» значит «на окраине». На окраине России. И не просто на окраине, а буквально на грани. На грани нищеты. На грани выживания. Скучившись в наших тесных халабудах, мы нуждались в любой краюшке, в любой выгоде, какую могли урвать. Но Тристан, к сожалению, был начисто лишен родного мне стремления к лучшему. Ему вполне хватало для счастья быть уборщиком на полставки, а на полную – неотесанным чмошником в деревне, даже на карте не обозначенной, и водить грузовик, который просился в металлолом, когда я еще не родилась. Может, потому-то мой муж и отправился за женой в Одессу? Потому что ни одна американка не захотела с ним связываться? А вдруг я обратно крупно ошибаюсь?
* * * * *
Бабуля писала мне письма на единственной общедоступной в Одессе бумаге – на шершавых серых листах, которые здесь сгодились бы разве что для школьных работ по геометрии из-за мелкой клетки вместо линеечек. Рачительная бабуля исписывала обе стороны, не соблюдая полей. Она не ставила в конце свое имя – остатки паранойи со времен бывшего Советского Союза.
А я и не подозревала, что Хэрмон продолжает снабжать бабулю фирмовыми продуктами. Она правильно его окоротила. Следовало бы мне самой закрыть с ним все вопросы. И вообще, зачем, интересно, он там сидел, у нас во дворе? Тощий как спичка. Почему он за собой не следит? Хотя, если за его питание отвечает Оля, только естественно, что он с ней оскелетился.
Странно было вспоминать Хэрмона. На моей памяти ни разу не видела бывшего шефа краснеющим. Через почему-то мне казалось, будто, пока я в Америке, в Одессе абсолютно ничего не меняется, как сценка в снежном шаре. Но жизнь и там не стояла на месте, со мной или без меня.
* * * * *
Закупаясь продуктами на неделю, я увидела в магазине высокую блондинку, расставлявшую товары по полкам. Что-то в ней мне подсказало, что она тоже иностранка. Ее румяные щеки, или грубая обувь, или свитер ручной вязки.
Она посмотрела на меня и улыбнулась.
– Ты, должно быть, Дарья.
– Как ты догадалась?
– Маленький городишко. Я подумывала заехать к тебе поздороваться. Так ты русская?
