Несет ли автор ответственность за читателя? Ну, как вам сказать? Скажем так: пороки писателя всегда многократно преувеличены, многократно раздуты, гипертрофированы в поведении и пристрастиях его фанов, поэтому, наверное, какую-то ответственность он несет. Поклонники Достоевского (фанатичные именно) — это какое-то кривое зеркало, в котором страшно отражен сам Достоевский. И я знаю, например, что… Ну, к прозе Саши Соколова у меня, может быть, разное отношение. В основном я, конечно, согласен с Бродским, который удивлялся литературному этому недоразумению — славе Саши Соколова. Но Сашу Соколова все-таки нельзя не признать человеком одаренным. А вот снобы, влюбленные в прозу Сашу Соколова, и, так сказать, фанатеющие от него, вызывают у меня, как правило, ужас настоящий. Это люди, в которых уже очень мало человеческого. Я не беру таких исследователей, таких достаточно глубоких знатоков его творчества, как Ольга Матич, например. Но вот такие фанатичные его поклонники и подражатели, пишущие под него, — это, как правило, ужасно, потому что его пустота у них преувеличивается многократно и начинает выпирать, как опухоль, а это страшное дело. Ну и конечно, безумное совершенно самоупоение, по-моему, без достаточных на то оснований.
«У Мартинов Иденов есть шансы на другой исход?»
Конечно есть. Вопрос в том, до какой степени эти Мартины Идены впишутся в новую реальность? И вот Джек Лондон, кстати, в нее вписался. Он был одинаково органичен и в качестве люмпена, и в качестве… Ну, он некоторое время действительно попробовал разные способы жизни, разные способы заработка, полную нищету и бродяжничество. Его «Бродяжий цикл» мне представляется лучшим. Побыл он и золотоискателем, побыл и начинающим писателем, и весьма органичен был в качестве литературного профессионала, страшно плодовитого.
Я думаю, что Джека Лондона погубили как раз другие вещи, а именно — в первую очередь цирроз, проистекающий от алкоголизма, и неутомимая, страшно производительная работа. Он написал больше, чем Мопассан, а прожил столько же. Мопассан от переутомления и, конечно, отчасти от наследственного сифилиса сошел с ума к сорока годам, а Джек Лондон все-таки сохранял душевное здоровье. Тут, правда, неизвестно, была ли его смерть самоубийством или передозом. Но, конечно, у Мартина Идена была гораздо менее пластичная психика. Джек Лондон в разных этапах своих жизни был одинаково органичен и, пожалуй, успешен.
И путь Мартина Идена — это путь негибкого человека, вот скажем так, человека, который не умеет меняться. А я думаю, что и Горький знал жестокий творческий кризис. И вообще все писатели из народа вечно испытывают комплекс вины перед собою молодыми, когда, как им казалось, они не эксплуатировали свой имидж, а вот писали по живым впечатлениям и были более подлинными, более настоящими.
Хочу сказать, что настоящее писательство, по мысли Пьецуха в эссе «Горький Горький», оно как раз не из опыта, а оно из головы. И самое высокое писательство — это не описывать свои скитальческие и бродяжьи впечатления, не писать о людях бездны или бывших людях, как у Горького, а это выдумывать, выдумывать из головы.
Другое дело, что выдумки Джека Лондона не всегда были удачны (скажем, «Сердца трех» — это, по-моему, полный провал), но при этом у него были замечательные победы, такие как, например, «Смирительная рубашка». Да и вообще он был хорошим фантастом. И я совершенно не думаю, что писатель должен иметь какую-то связь с собственной биографией. Чем дальше он от нее уйдет, чем больше он сочинит, тем это будет лучше.
«Михаил Гефтер считал, что у Шекспира Гамлет — это человек, который признал предопределенность, он ее трагический оппонент. А есть ли смысл противостоять предопределенности?»
И не только предопределенности. Шире. Он трагический оппонент, ну, как положено модернисту, трикстеру, любому новому герою. Он трагический оппонент всех данностей — родства, например. Ну, вот для него мать не представляет святыню, он говорит ей чрезвычайно жестокие слова. Дядя ему не указ. Двор ему не указ. Дания — тюрьма. А любит он друзей совершенно другого происхождения. «Римлянин, но датчанин душою», — Горацио. Вот это его друг. А его товарищи Розенкранц и Гильденстерн — они для него совершенно чужие люди.
