Давайте попытаемся совместить темы, с одной стороны — Горина, с другой — Улисса, потому что равное количество. Вот Виктор Полторацкий, наш гость на новогоднем эфире, замечательный киевский артист (привет, Витя), пишет, что близко Горина знал и очень на нем настаивает. Многие, примерно тридцать пять уже пожеланий. И тридцать три по Улиссу. Про Улисса я бегло скажу под конец, пока поговорим про Горина. Тема Горина интересная.
Вот мне в интервью Горин как-то сказал, мы много довольно с ним общались, он сказал, что таким своего рода эмоциональным камертоном для него был его ранний рассказ про случай на фабрике. Там история о том, как тихий такой инженер никак не может освоить мат, потому что работяги-то все понимают, только когда с ними жестко говорит начальство.
И ему выделяют в помощь профессионального матерщинника, который занимается с ним, как в лингафонном кабинете — учит его этим выражениям, начитывает на магнитофон. Они вместе у магнитофона сидят, он мучительно пытается выругаться. А потом, пытаясь выругаться единственный раз, умирает от сердечного приступа. И тогда во время обеда из радиоточки этот рабочий, обращаясь ко всем, говорит: «Вот, помер инженер, хороший был человек». И запускает этот его неумелый робкий мат в этой записи своей лингафонной, и все встают. Понимаете, вот это такой действительно эмоциональный камертон Горина: «Твою мать», — и все чтут.
У него действительно манера такая, очень контрастная манера погружения очень высоких тем в очень жесткий бытовой унизительный контекст. Грубо говоря, весь Горин — это история о приключениях Шварца в русских семидесятых годах. О приключении философской сказки в унизительной реальности, которую сам он описал точнее всего в гениальной фразе, я думаю, эта фраза его высшее художественное открытие: «Решили подкупить актеров, но оказалось, что проще подкупить зрителей». Это ситуация подкупленных зрителей, когда ваши высокие принципы, ваши подвиги не действуют ни на кого, когда они вызывают только циничный жирный гогот.
Вот эта ситуация Свифта, и не случайно «Дом, который построил Свифт» — это единственная картина Захарова, легшая на полку. Два года она там пролежала, в конце концов вышла все равно, потому что уже действительно поддувало из всех щелей. Но «Свифт» — это картина о безвыходности, о безысходности, о художнике, который принял единственно возможное решение замолчать, потому что все остальное скомпрометировано, потому что говорить невозможно. Потому что сама идея говорения скомпрометирована.
Вот «Брызнет сердце то ли кровью, то ли тертою морковью» — Ким очень точно написал. Ну, что «то веселый, то печальный, проступает изначальный высший замысел творца» — это, конечно, уступка. На самом деле в том-то весь и ужас, что в условиях деградации и подкупленности, и полной, я бы сказал, массовизации аудитории, которая на глазах из индивидуальности стала массой — в этих условиях невозможна никакая борьба.
И кстати говоря, самый наглядный пример — это горинская интерпретация шварцевского «Дракона». Там очень мало осталось от «Дракона», то есть текстуально почти ничего вообще. И надо заметить, что если в «Драконе» самым пессимистическим является третье действие, и у Шварца всегда в третьем действии зло торжествует, а в четвертом вдруг возникает катарсис и спасение, то у Горина нет в этом смысле никаких иллюзий. И шварцевская история у него заканчивается тем, что Дракон благополучно воскресает и уводит за собой детей — что и произошло.
Это не было пессимизмом. Но вот Горин, последний его замысел был — написать пьесу о царе Соломоне, потому что (вот он мне рассказывал, я помню) самое интересное — посмотреть, почему из торжествующего, ликующего автора «Песни песней» получилась книга «Экклезиаст». То есть книга полного отчаяния, которую тоже приписывают Соломону, книга безнадежности, книга опыта. Почему триумф любви и триумф разума обернулся тотальным разочарованием? Вот это было для него очень существенной проблемой.
И надо вам сказать, что в девяностые годы подавляющее большинство людей, которых я знал и любил, кумиров моих — они очень мрачно были настроены. Вот например, Мотыль вспоминал, как он принес Окуджаве в разгар зимы ананас, это было в девяностом году, и Окуджава вместо всеобщей тогдашней эйфории испытывал глубокую тоску и сказал: «Вот боюсь, что все эти светлые идеи демократии будут у нас, как этот ананас зимой — ничего у нас не получится». И он давно об этом догадывался, у него было ощущение, что «умирает мое поколение, собралось у дверей проходной… То ли нету надежд ни одной». Вот это страшное ощущение безнадежности: «Все — маршалы, все — рядовые, и общая участь на всех», еще один безнадежный поход — оно было очень горинским, и не зря Окуджава с Гориным так дружили в последние годы.
