Когда-то Женя Басовская, вот как раз дочь знаменитого историка и сама очень хороший филолог и историк, Женя Басовская, которая преподавала у меня в Школе юного журналиста, у нас была довольно бурная дискуссия по «Жизни и судьбе» Гроссмана. Книга распространялась тогда подпольно, но мы были ребята продвинутые. И вот она сказала: «А в сцене, когда доктор Левинтон проходит через смерть, через душегубку — это сила Гроссмана или сила факта? Некоторые вещи, — она сказала, — описывать нельзя, потому что это не он так написал, а сама по себе фактура так чудовищна».
Может быть, здесь есть эта грань, потому что у Скорсезе она иногда переходится. И у Климова в «Иди и смотри» она иногда переходится. Дело даже не в том, что это за гранью искусства. Я не такой пурист, а дело просто в том, что мне кажется, иногда художественные средства как бы оскорбительны для изложения такой чудовищной правды. Хотя по мысли, по приемам, по метафорам некоторым это все равно выдающееся кино.
«По теории литературных инкарнаций кто сейчас продолжает Мандельштама, и кто был его предшественником?»
Предшественником, совершенно очевидно, Батюшков, с тем же безумием, и Мандельштам, по-моему, понимал эту генеалогию. Наиболее прямым продолжателем и почти инкарнацией — мне долгое время казалось, что Слуцкий. Не только благодаря безумию, но и благодаря художественному методу вот такому — писать кустами. У Мандельштама же тоже есть очень ясные стихи, а у Слуцкого, напротив, очень темные. Поэтому здесь было некоторое сходство.
Но сейчас, как мне представляется, такой фигуры нет или ее не видно. Или она в процессе своих скитаний по временам очень сильно переменилась. Я не нахожу сейчас ни одного поэта, который был бы по методу схож с Мандельштамом, тут надо смотреть, конечно, на тех, кого сослали, но слава богу, до этого пока не доходит. Ну наверное, что-то такое есть, но его не видно, оно заслонено слишком громкими ничтожествами разнообразными, которые имитируют поэзию.
Ну, собственно говоря, а кто знал Мандельштама при его жизни? Мандельштам был одним из самых забытых поэтов, его знало несколько блестящих профессионалов, но людей такого класса, как Эйхенбаум, я сейчас в филологии не вижу. Поэтому нынешний Мандельштам сидит где-нибудь, может быть, даже в Воронеже, и пишет что-то очень малозаметное. Пройдет время, напишет Надежда Яковлевна свои мемуары, и мы поймем.
«По вашим словам, Нобеля дают за открытие новых территорий. Что же такого принципиально нового открыл Мо Янь, лауреат 2012 года?»
Ну перечитайте «Красный гаолян», и вы увидите, что он открыл. Он открыл Китай, причем такой, которого мы не видели, Китай сельский, Китай после Лу Синя (который был последним, наверное, всемирно известным китайским автором XX века). Он открыл действительно совершенно другую страну, другую территорию — очень мифологизированную, очень тоталитарную, конечно, живущую очень старыми мифами, но при этом стремительно устремляющуюся, простите за тавтологию, стремительно движущуюся в модерн. И там «Страна вина», по-моему, не такая удачная книга, а вот эта «Грудь и зад» — это замечательная вещь. И конечно, она долго в Интернет выкладывалась усилиями переводчика, я там ее и прочел. И «Красный гаолян», конечно, замечательное явление. Он именно открыл, как вам сказать, как Маркес открыл Колумбию, так он открыл новые мифы — мифы Китая XX века.
«Не работаете ли вы над созданием нового нарративного метода?»
Еще как работаю, но этот роман появится не скоро, «Океан». Я собираюсь написать книгу, от которой нельзя будет оторваться, а как ее написать — поди придумай. То есть я многое придумал.
«Что может заставить плохого литератора написать гениальный текст, есть ли в истории подобные случаи?»
Да сколько влезет. Иногда, наоборот, графоман пишет абсолютный шедевр, более того, были случаи, когда сумасшедшие писали гениальные тексты. Но тут я, кстати, довольно скептически настроен к творчеству душевнобольных и их влиянию на научно-технический прогресс. Но иногда плохой литератор пишет гениальный текст (ну, не плохой — посредственный литератор), если этот текст глубоко касается его тайной страсти, если он выбалтывает то, что его больше всего заботит.
Ну, я не считаю Эренбурга плохим писателем, но как минимум дважды он написал о том, что его глубоко волнует — получились «Хулио Хуренито» и «Буря». Немцев он ненавидел, конечно, скорее физиологически, чем идеологически, но оба раза получился великий результат.
«Будет ли «Литература про меня» с БГ?»
Уговорите БГ, я со свой стороны готов. Вернемся через три минуты.
