У меня с Соловейчиком была довольно бурная дискуссия по этому поводу в его газете «Первое сентября». Соловейчик сказал: «Никогда нельзя, ни в коем случае! Это признак слабости, поражения». У него была, кстати, известная такая история, когда к нему на урок пришел хулиган в противогазе, и Соловейчик выбрал, наверное, самую правильную тактику — он его не заметил. Этот сидел в противогазе, мучился, пыхтел, а этот вел урок как ни в чем не бывало. Изящный ход, но не всегда срабатывает. В «Географе» — скорее у Велединского, чем у Иванова, потому что у Иванова этот эпизод не такой ключевой, не такая большая на нем нагрузка — Хабенский лучше всего сыграл ту сцену, когда тряпкой, вымоченной в моче, он в конце концов Градусова-то выставил. Это такая тоже довольно спорная сцена. Вообще Хабенский сыграл довольно злого Служкина, более злого, чем он там написан.
Нет окончательного ответа, как можно поступать с гопником. Конечно, в идеале гопника надо ломать силой, но только, во-первых, в тех обстоятельствах, где вы абсолютно уверены в себе, потому что малейший привкус слабости тут же гопнику покажет, что он может вами вертеть. Второй аспект: понимаете, все-таки главное, чему нас учит христианство — это не быть хуже врага, хуже врага быть легко, а это быть лучше врага, умнее, сильнее, если угодно, да, в каком-то смысле бесстрашнее, безбашеннее, как угодно. Поэтому одной силой гопника сломать нельзя. Ему можно продемонстрировать другую высоту духа — вот то, что у Толстого названо «наложена рука сильнейшего духом противника». Вот, мне кажется, это.
Спасибо, Юра Плевако, добрая душа, прислал мне ссылку на форумные вопросы. Юра, спасибо вам огромное за томик из Academia, который вы мне подарили. Я собираю это дело. И ужасно счастлив, что вы мне подбросили такого Диккенса хорошего, тем более что это, наверное, все-таки если не самый известный, то самый актуальный его роман. Не буду говорить какой.
«Что такое фанатизм? Хорошо это или плохо? Что такое религиозный фанатизм? За какую идею сражались фашисты? Неужели за гедонизм? И что такое немецкий «орднунг»? Как он сочетается с распущенностью, отказом от морали и с тезисом «Если Бога нет, то все дозволено»?»
Вы совершенно правильно делаете, voxhumana дорогой, что вы цитируете меня в этом вопросе. Да, я действительно считаю, что фашизм — это эйфория, это все-таки культ радости, прежде всего. Для коммунизма характерен такой скорбный лик, такой культ жертвы, аскезы, отказа. В фашизме этого нет. Посмотрите «Олимпию». Какая ликующая плоть! Как много радости! Какие заливистые смешки и широкие улыбки! Это ликование — ликование плоти, сбросившей оковы разума и чувства. А орднунг — он же заключается не в морали и не в упорядоченности. Орднунг — это торжество силы абсолютной. «Триумф воли», помните? А триумф воли — это же не торжество порядка, это триумф эго, своего эго. Поэтому я категорически против того, чтобы видеть в фашизме торжество какого-либо порядка. Это торжество над порядком.
Что касается фанатизма, то он к фашизму не имеет никакого отношения. Среди фашистов было не так уж много фанатиков. Ранний фашизм, и особенно нацизм… Вот Рём — может быть, он был фанатиком. Рем? Не знаю, как правильно. Он был фанатиком. И все, кто погибли в «Ночь длинных ножей», они, конечно, имели некоторые убеждения, в отличие от более поздних. Это были карьеристы. Это были ребята, типа Геринга. Мне вообще представляется, что… Ну, вот Геринг — образец гедониста, да? «Настоящий фашист должен быть белобрысым, как Геббельс, — вы помните, он был чернявым, — сдержанным, как Гитлер, и стройным, как Геринг». Вот вам, пожалуйста. Это такой замечательный лозунг из советских карикатур.
Так вот, что касается фанатизма. Никакого фанатизма они не проявляли. Они довольно легко кололись, попадая в плен. Они перестраивались. Они становились довольно покорными. Вот Самойлов приводит замечательный совершенно эпизод с немецким асом, таким ледяным немцем, который, попав в плен, думал, что его расстреляют сразу. А когда его не расстреляли, он как-то очень удивился и как-то сразу подобрел, смягчился и, более того, испугался, и смиренно просил, можно ли ему «пи-пи», что очень удивило его охранявших: только что такой был ледяной, приготовившийся к гибели — и тут вдруг сразу так размяк. Среди них… Я не знаю, насколько эта история достоверна. Но я знаю то, что среди них фанатизма настоящего, вот этой абсолютной преданности идее не было. Там своя жизнь значила очень много.
Обратите внимание, как быстро перековывались немцы, которые только что, еще месяц назад, оголтело приветствовали фюрера и которые в апреле 45-го года смиренно сдавались на милость победителя. Ничего подобного, во всяком случае в таких масштабах, на российской территории не было.
