И конечно, в Германии партизанского движения в тех масштабах тоже не было. Вы можете мне сейчас сказать, что все эти партизаны направлялись из центра, что партизан ненавидели местные, потому что за действия партизан истребляли местных, и так далее. Об этом и Василь Быков много писал. И много всего было в партизанском движении, чего говорить. Но все-таки если среди советских людей была некая и достаточно распространенная все-таки убежденность в своей правоте, в том, что наша идея выше, и в том, что наш образ жизни правильнее, то в Германии этого вовсе не было. Более того — немцы с поразительной легкостью переориентировались, потому что интересы шкуры здесь брали верх. Понимаете, вы можете мне сказать, что ничем не отличались наши от немцев. Они отличались очень сильно. Ведь стихи Николая Глазкова:
— это 41-й год. Тогдашние люди понимали, что чаще нас, поэтому тут было с чем сравнить. И по-моему, здесь спорить не о чем.
Поэтому фанатизм — это скорее черта такого советского образа жизни. Фашистам фанатизм присущ в наименьшей степени. Фашистам присущ конформизм очень высокий. Фашистом человек является до тех пор, пока это можно, пока это легко, а как только за это приходится платить… Ну, для него же выше всего ценности — его жизнь, его наслаждение, его жизненное пространство. Понимаете, они высшая раса, поэтому им положено жизненное пространство. Это довольно прозаическая мотивация. Конечно, были, наверное, фанаты тысячелетнего рейха, но в целом это была мотивация преимущественно эгоистическая. И в этом, на мой взгляд, существенная разница.
Длинный вопрос, не могу зачитать, какой-то огромный просто, что-то про интеллектуальную элиту.
«Что вы думаете о творчестве Бунюэля? Есть ли у него концепция человека? Почему он озабочен вопросами святости и греховности?»
Ну, Андрей, видите ли, Бунюэль, который сказал: «Хвала Создателю, я атеист!» — на самом деле был очень сильно озабочен вопросами морали, вовсе не вопросами бессмертия души, его это не волновало. Бунюэль умер, что называется, насыщенный годами. Он не очень высоко ценил человечество. Он не очень хорошего мнения был о себе и об окружающих. Он сказал когда-то… Это есть в его замечательной книге мемуаров, которая называется, кажется, «Мой последний вздох» (хотя, может быть, я и путаю). Он там говорит: «Я бы очень желал раз в десять лет вставать из могилы, идти с кладбища к ближайшему киоску, покупать свежую газету, читать ее, убеждаться, что ничего не изменилось, и с облегчением засыпать еще на десять лет». Ну, кто бы из нас отказался, да? Правда, есть шанс, что в один прекрасный день, очнувшись, не увидишь газетного киоска. Ну, ничего, можно будет, наверное, у кого-нибудь почитать ленту новостей. Так что вопросы бессмертия Бунюэля волновали очень мало.
Как он относился к проблеме социальной справедливости, я думаю, вполне понятно из его фильма «Виридиана», где любая попытка избавить человека от рабства заканчивается черной неблагодарностью с его стороны. Вообще «Виридиана» — замечательная картина, одно из величайших очень испанских произведений мирового искусства. И там все желающие могут с этим ознакомиться, я думаю. Ну, эта сцена, помните, где освобождение собаки, а потом камера появляется — и мы видим еще сотню таких же собак, привязанных к тележкам. Это, я боюсь, отношение Бунюэля к социальной справедливости более чем. Отношение его к фашизму совершенно явно видно из фильма «Дневник горничной» — наверное, самой смешной и самой желчной его картины.
Что касается вопросов действительно его волновавших — вопросов морали. Здесь, мне кажется, это в испанской традиции, потому что испанское искусство довольно интересно запараллелено с искусством другой северной империи — Британской. Англия и Испания — две такие владычицы морей, результатом чьей безумной экспансии явилась Америка, открытая одними и освоенная другими. Испанцы — это великая империя, как бы к ним ни относиться. И в этой империи очень сильны традиции морального вопрошания, я бы даже сказал — морального ригоризма. И искусство испанское — оно прежде всего трагично, очень серьезно, патетично.
Я потому сейчас это говорю, что я довольно много сейчас читаю испанских авторов. Мы готовим на 24 октября большой вечер в консерватории, там будет испанская музыка. И я буду читать стихи испанских поэтов (частью в своих плохих переводах, частью — в хороших классических: Леона Фелипе, одного из самых моих любимых, наверное, поэтов в мире, или, скажем, Габриэлы Мистраль из Латинской Америки, которую я считаю… из испаноязычных поэтов просто в числе первых я ее числю.
