Поэтому я что могу сказать? У Сергея Соловьева был мой любимый титр в фильме про черную и красную розы: «Зритель, а дома-то что хорошего? Сиди и смотри». Наша профессия, в общем, единственная сегодня, единственная альтернатива безделью, безверию. Что-то надо делать. А что можно делать в сегодняшней России? Вот я думаю — есть ли здесь великие проекты? Заниматься какой-то оппозиционной деятельностью, во всяком случае легальной, по-моему, шансов очень мало. Можно, конечно, голосовать на муниципальных выборах, можно заниматься расследованиями журналистскими, но эта ниша не для всех, и она сравнительно тесна. А что можно делать?
Вот если вы что-то знаете хорошо, единственное, что можно делать — это учить, понимаете, передавать свет знания. Когда-то Гальего в замечательной своей книге «Белое на черном» писал, что ему пришлось стать героем, у него не было другого выхода. Это очень жестокая и точная формула. Вот учителю приходится быть героем. Более того, ему приходится быть учителем, потому что я не знаю сейчас других профессий. Может быть, врач еще как вариант. Но все-таки врач имеет дело с жизнью, с телесной ее формой, а у учителя есть некоторая прикосновенность к душе.
Поэтому, ребята, братцы, коллеги, ученики, которые тоже нам коллеги, потому что мы вместе этот огонь поддерживаем, мы дружим… Мне сегодня сынок сказал за ужином: «Ты, отец, не держишь дистанцию». — «Нет, не держу, сынок, не умею». Как-то я этого не умею. Но я их люблю — и они любят меня. Поэтому давайте выпьем (ну, чаю сегодня ночью) за то, чтобы наша профессия продолжалась! Больше делать нечего.
Услышимся через три минуты.
Продолжаем разговор.
Что касается образа учителя в современном искусстве. Ну, давайте обозначим границы от «Дорогой Елены Сергеевны» Рязанова… Ну, раньше еще была пьеса, которую много раз пытался перенести на экран, все не получалось. Вышло это только во время перестройки, когда уже мало кто реагировал на новое искусство, все читали запретное. А что касается поздней границы, то, наверное, фильм «Училка», где Ирина Купченко сыграла второй раз в жизни правильного учителя. Очень интересно, кстати, было бы написать отдельную работу, если бы, скажем, проследить эволюцию Купченко от «Чужих писем», где она играет учительницу добрую, благородную, но все-таки дающую пощечину Зине Бегунковой, до училки, где она уже говорит почти с интонациями дирижера из «Репетиции оркестра», где у нее прорывается почти командный тон.
Мне представляется, что настоящей эволюции образа учителя в постсоветском искусстве еще не было. А вот путь этой эволюции подсказан все тем же великим Феллини, все той же «Репетицией оркестра». Конечно, правильно сказал Шахназаров в интервью мне: «Иногда можно обойтись без пистолета, без автомата, если вы играете правильную музыку». Но у меня нет ощущения, что сегодняшний оркестр играет правильную музыку. Поэтому сегодняшний учитель — на мой вкус, это образ учителя волевого. Его сейчас в искусстве нет, он еще не появился. Вот в «Аритмии» появляется врач, способный принимать решения. Такой современный извод Жени Лукашина, который тоже врач и тоже, я уверен, решения умеет принимать. Мягков же всю жизнь и играл внешне слабого человека с железным стержнем. Вот если бы сегодня нашелся артист, который мог бы быть молодым Мягковым… Ну, Мягков сам уже, конечно, учителя играть не может, потому что учитель — это профессия молодых. Вот что хотите делайте, но после пятидесяти лет учителем быть трудно, держать класс трудно физически. Мне представляется, что сейчас…
Ох, я знаю, мать меня сейчас слушает. И я не знаю, соглашается она со мной или нет. У нас всегда при достаточно близких трактовках текстов довольно сильные методические разногласия. Но я подозреваю, что вот она, может быть, согласится… Я ее, кстати, тоже поздравляю с 1 сентября. Все-таки это наш общий профессиональный праздник, оба мы до сих пор работаем и имеем некоторые основания друг другу помахать.
Так вот, я что хочу сказать? Мне кажется, что сегодня востребован образ волевого и жесткого учителя — того учителя, которого мы можем обнаружить у Стругацких в Стэне Агре, в «Бессильных мира сего» у Бориса Натановича. Человек, который если ученики отходят от предназначения, может и пыточку организовать, и щипчиками покоцать. Вот такой человек, который жесткими, страшными мерами возвращает иногда ученика к его предназначению.
