Другое важно — что оба крупнейших русских писателя этого времени обращаются к теме каторги, к теме тюрьмы. Чехов — в силу своей клаустрофобии. Он ведь и поехал в тюрьму, потому что больше всего на свете всегда, постоянно боялся тюрьмы. Это средство аутотерапии. Громов — это полный автопортрет, понимаете (я имею в виду — в «Палате»). Этот человек так боится, что его арестуют, потому что он осознает, что арестовать могут всякого. Он ни в чем не виноват, но ведь все ни в чем не виноваты. И он едет на Сахалин. Все думали: почему он поехал на Сахалин? Да потому, что единственный способ излечиться от страха тюрьмы — это добросовестно, добровольно поехать в тюрьму и сделать полную перепись всех, кто находится на Сахалине, и окунуться в это глубже некуда, особенно в эти запахи. Там чудовищная глава о запахах — от несвежей пищи, капусты, мокрого сукна. Ой, страшно совершенно!
И Чехов так ненавидит, понимаете, замкнутые пространства… У него была не столько клаустрофобия, сколько агорафилия — его страстная жажда чистого открытого пространства. Самая счастливая вещь — это степь. И на ее фоне так ужасны все эти засиженные мухами трактиры, все эти станции. Вспомните, какие дома строит архитектор в «Моей жизни», по-моему, отец главного героя. Это очень для Чехова характерно.
Толстой тоже в общем понимает, что главная проблема русской жизни — это проблема тюрьмы. Это главный страх, главная, простите, духовная скрепа, главный вот этот дикий шанс постоянно оказаться на месте каторжника — что и Толстому пришлось испытать. Поэтому они синхронно обратились к самому мучительному, самому страшному, самому главному и написали, по-моему, очень классно.
«Как вы понимаете, все эти вопросы инспирированы вчерашним объявлением Удальцова о создании обновленного «Левого фронта» и надвигающимся юбилеем революции. Интересно ваше мнение об этом переплетении старого с обновленным».
Ну, «Левый фронт» в России должен быть. Почему не быть? Проблема в том, что я не очень вижу сейчас в России, просто в ней самой, энергетику для создания новой политической силы. Я желаю Удальцову всяческого успеха. Я с большим уважением отношусь к его мужеству, опыту, к его последовательности во многих отношениях, твердости и даже к его убеждениям. Но при всем при этом какой сейчас в России возможен «Левый фронт» — я не совсем понимаю, потому что левая идея основана на альтруизме, а вовсе не на равенстве. Но много ли в современной России альтруистов — я, честно говоря, не знаю.
Следующий вопрос так длинен, что я его пропускаю и перейду к следующим через три минуты.
Продолжаем разговор.
«Читаю Данилкина «Пантократор…». Вы бы взялись написать роман о диктаторе? И если да, то о ком именно? Спасибо, с уважением».
Ну, о Ленине у меня уже есть вполне себе плутовской роман «Правда». О диктаторе? А зачем? Есть «Осень патриарха». Я бы взялся написать такой роман трагический (я много раз об этом говорил), роман для одного конкретного читателя, но и для других тоже. Роман о человеке, который чувствует себя последней и главной духовной скрепой и не понимает того, что он сам губит объект своей заботы, что он, как тот сумасшедший, который думает, будто у него в кулаке нити от всех планет, от всего мироздания, поэтому стоит в таком кататоническом приступе, застыв, сжав кулаки. А можно расслабиться, можно их отпустить. Это интересная была бы идея.
Понимаете, мне не хочется писать роман о диктаторе, потому что диктатор в общем понятен. У него есть трагическая роль, трагическая судьба, но она не так интересна. Самоощущение его, как правило, скучное. И как бы Данилкин ни проникал вглубь ленинской биографии, ни приписывал ему частью свою охоту к перемене мест, свой азарт, любовь Крупской, которая у него вышла роковой красавицей, — это все-таки, мне кажется, сделало интереснее книгу, но Ленина не сделало другим. Он мог восприниматься миллионами людей как символ добра и свободы, но сам он был, по-моему, довольно скучным малым, прости меня, Господи. И я как-то не взялся бы про него писать.
Да и потом, понимаете, я занят сейчас настолько интересным романом, настолько странным. Сейчас самый приятный период — это его придумывание. А вот поди-ка ты его напиши… Я долго буду его писать. Вот я не хочу сейчас ничем, кроме этой книги, заниматься. Мне кажется, что это будет роман совершенно нового типа, еще небывалого, роман о небывалых вещах, роман таинственный, страшный, даже, я бы сказал, нарочито пугающий. И поэтому мне заниматься всеми этими земными вещами, а тем более российскими темами, ну, сейчас совершенно не хочется!
