«Почему такая разница между школой российского детектива, американского и европейского? Харлан Кобен,— кстати, один из моих любимых авторов, — Эллрой, Тами Хонг дают фору в подавляющем количестве примеров, в построении нарратива и задумки сюжета. Европа тоже не отстает. У нас же «пришел, убил и победил», за исключением десятка писателей. В чем причина? Неужели прохудилась выдумка?»
Ну, видите, дело в том, что хороший детектив, как мы с вами знаем, — это детектив метафизический: не там, где автор ищет преступника, а там, где автор ищет Бога, потому что, кто преступник, он знает, ему неинтересно. Кстати, из европейцев мне интереснее всего Тилье по колориту. Есть, конечно, Гранже, есть Несбе, но мне нравится Тилье именно потому, что у него мысль работает. Во-первых, там есть какая-то метафизическая подкладка. И во-вторых, он интонирует хорошо. Я начал его читать еще по-английски, тогда не было русских переводов, а английские уже были. По-французски не читал никогда. Но я чувствую, что он писатель настоящий.
Дело в том, что сила русского детектива не в хитро закрученном сюжете (нам возиться с сюжетом лень), сила русского детектива в метафизической подкладке. Вот гениальный детектив — работы Достоевского, например. Я, кстати, считаю, что в «Братьях Карамазовых» не ясно, кто убил. У меня нет уверенности, что это сделал Павел Федорович Смердяков. Мне кажется, были другие варианты.
«Прочитал переписку Лотмана и Успенского. Изначально относился к подобному нарративу скептически, но дальше понял, что читать чужие письма, если авторы не против, очень интересно. Как вы относитесь к подобному стилю изложения? Нравится ли вам переписка?»
Знаете, у меня есть некоторое предупреждение против публикации писем. Но все равно в тех случаях, как письма Рильке, Цветаевой, Пастернака, Ницше или Кафки, например, когда это художественное произведение, тут письма необходимо печатать, это императивная вещь. Думаю, что Лотман и Успенский переписывались не в последнюю очередь в расчете на публикацию. Особенно, думаю, важно здесь, что они соблюдали прекрасный стиль легкого, иронического, при этом умного, уважительного, делового общения. Это в некотором смысле эталон. И это такой кладезь мыслей замечательных! Для меня в свое время была публикация любых документов Лотмана, любых его писем, пожалуй, даже более интересна, чем, допустим, его комментарии к Пушкину или чем его теоретические работы. Ну, семиотику всякую я никогда читать не мог из-за птичьего языка, но вот письма изумительны.
«Привет!— да, привет, Леша. — Вы говорили, что Авербах — это Тургенев в кино. А с каким классиком можно сравнить Мельникова, который снял «Уникума», «Старшего сына», «Выйти замуж за капитана» и «Бедного Павла»?»
Я, кстати, не уверен, что Мельников — это «Выйти замуж за капитана», потому что картина неожиданно для него слабая. Там, кроме Веры Глаголевой и, кстати, сильного актера Проскурина, смотреть больше не на что. Ну, «Уникум» — это вообще неудачная картина. Это сценарий Житинского «Снюсь», который фактически погублен. А если говорить о Мельникове, то, конечно, самая интересная его картина, на мой взгляд, это «Мама вышла замуж», если я сейчас ничего не путаю. И трилогия, да, «Бедный, бедный Павел», «Царская охота» и фильм про Петра и Алексея… Забыл, как он назывался. По-моему, так и назывался — «Царевич Алексей». «Царская охота», кстати, хорошая картина.
Я не очень понимаю, с кем можно сравнить Мельникова. Ну, Мельников-то, кстати говоря, в русской литературе был — Печерский. Но он совсем другой. Я думаю — с кем-то из крепких таких бытовиков, вроде Мамина-Сибиряка, одинаково способных и на историческую прозу, и на бытовую, и на сатирическую. Но в любом случае мне кажется, что у Мельникова такого прямого аналога нет. Сам он тяготеет к Чехову, о котором снял очень хорошую картину. Но, конечно, мне кажется, что он для Чехова, что ли, слишком киногеничен, слишком рационален. Чехов, наоборот, все-таки, как вы понимаете, поэт.
«Насколько допустимо сравнение героя «Июня» с фаустианскими персонажами?»
