Сколько бы меня ни упрекали в том, что я свои романы выбалтываю, прежде чем их написать… Ну, это мой способ писания. Понимаете, я проговариваю — и артикуляционное учительское мышление заставляет меня какие-то вещи понимать. Почему я пишу «Океан»? — то есть книгу, которая в общем посвящена механизму появления нераскрытых тайн, вот этих нераскрытых, немотивируемых вещей. Там их очень много. Могу объяснить. Потому что меня интересует вот этот почерк Бога. А нераскрытая тайна — это и есть почерк Бога, потому что она не укладывается ни в одну концепцию, ни в одну схему. И вот меня интересует в жизни только то, что не укладывается в схему.
Почему океан? Потому что океан представляет бесконечное разнообразие всех версий. Там в конце герой сидит у океана и ждет ответа, ждет связного — и понимает, что этот связной принесет ему очередное опровержение, что очередная стройная схема будет опровергнута. Уже все в нее уложилось, уже он сумел в эту свою схему уложить все, но придет связной — и опять все рухнет, и мир останется не уловлен. Потому что сущность мира в том, что мы видим замысел, мы чувствуем, мы ощущаем запах этого замысла, но мы не понимаем его, мы не можем его уловить.
То есть это вечная проблема: «Иов, можешь ли уловить удою левиафана?» И собственно говоря, об этом написан главный, основополагающий американский роман — «Моби Дик». Потому что мы никогда не узнаем, что такое Моби Дик — добро он или зло. Попытки к нему приблизиться наказываются смертью всегда, остается только свидетель. Ахав гибнет, а свидетель, Измаил, остается для того, чтобы поведать это миру.
И все великие американские романы — прежде всего, конечно, пинчоновское «V.», которое мне представляется в этом смысле эталонным, — это романы о том, как ни одна схема мира не может его описать целиком. И «V.» как раз это нам и демонстрирует в финале. То есть каких бы мы ни настроили всеобъясняющих теорий, ни одна из них не будет исчерпывающей. При этом мы понимаем, что здесь что-то кроется, здесь все не случайно. Но принцип всегда будет на один порядок, на неуловимую долю секунды сложнее нашего представления. Вот поэтому Капоте как частный случай такого американского гения пытается ухватиться за наглядное свидетельство непостижимости жизни.
«Что вы думаете о спорте высоких достижений?»
Знаете, с одной стороны, я понимаю тщетность и суетность этого дела, плюс это иногда ломает судьбы (вот про Липницкую был спор недавний). Ну а с другой стороны, я ужасно горжусь тем, что перекрыт рекорд Боба Бимона, что человечество прыгнуло дальше, чем на 8,90. Ну, я очень интересуюсь вообще всегда, я всегда бываю очень взволнован проявлениями сверхчеловечности, вот когда все выше, выше и выше.
Кстати, очень не зря это сделано лейтмотивом в очень любопытном романе Татьяны Устиновой «Земное притяжение». Я вот, кстати, Устинову много раз хвалил за ее ровный язык, за ее повествовательный талант. На фоне авторов женского детектива она, конечно, все равно что… «Как белый голубь в стае воронья — среди подруг красавица моя». Но здесь она написала неожиданно серьезный роман, такой роман пародийный отчасти, конечно, с лейтмотивчиками, с довольно серьезными заявками на еще одну всеобъясняющую теорию. Я увидел там привет моим «Списанным», конечно, довольно богатый. Оценил это и порадовался.
Но вообще вот Таня Устинова написала серьезный роман, понимаете, роман с перспективой, роман совершенно нового типа. Там есть, конечно, соскоки в традиционный жанр, но есть куски, в которых мысль бьется… Она не зря поэтому так тяжело его писала. Он новый, и он ей дался с диким напрягом. Но, ребята, почитайте «Земное притяжение». Это интересный пример того, как жанровая проза перепрыгивает сама себя. Мне очень понравилось. И вот, что там все герои, принадлежащие к этому (не буду говорить — к чему), все напевают: «Все выше, выше и выше!» — это заводит, это лихо. Меня это тоже заводит. Я люблю, когда человек перепрыгивает себя.
«Услышать бы лекцию о Хармсе». Хорошо, будет Хармс.
«Когда речь заходит о поэзии оттепели, обыватель вспоминает Евтушенко, Ахмадулину, Вознесенского, Рождественского, Шпаликова. Но штука в том, что все москвичи или прожили там значительную часть жизни. А вот представители ленинградской оттепели (Семенов, Горбовский, Тарутин, Шефнер) идут вторым или третьим рядом, о них почти не говорят. Почему так получилось?»
