Вот это наводит меня на мысль, что в последнее время Россия — страна (ну, как бы так сказать?) в некоторых отношениях более свободная, чем США. Правда, это покупается отсутствием консенсуса по всем базовым ценностям, но это заставляет меня как-то радостно сказать, что фашизм у нас не пройдет. А почему? А потому, что у нас ничто не проходит. Понимаете, у нас и коммунизм не прошел, и либерализм не прошел. Ну и фашизм не прошел. Потому что на самом деле всем все равно. И это до какой-то степени нас спасает.
«Спасибо за последнее интервью. И Кончаловский, и Мединский получились у вас живыми».
Спасибо. Я тоже в общем считаю, что уметь разговаривать важнее, чем уметь клеймить. Ну, понимаете, когда всплывает опять в соцсетях интервью с Кончаловским, уже почти двухлетней давности, — это показатель того, что общество не меняется и не растет. А особенно мне нравятся с двух сторон эти комментарии: «Быков размазал Кончаловского» и «Кончаловский размазал Быкова». Да понимаете, никто никого не размазывал. Идет разговор людей, которые не утратили способности к диалогу. У нас, кстати, полемика с Кончаловским продолжается: то он мне звонит и говорит какие-то новые аргументы, то я ему пишу (звонить я, в общем, не осмеливаюсь, он занят картинами). Но у меня совершенно нет ощущения, что главная задача человека в жизни — это кого-то размазать. Все-таки главная задача человека в жизни — это что-то понять; а еще лучше — что-то сделать.
«Недавно я гулял ночью по городу и ощутил приливы линчеанского страха, когда смотришь на обычные вещи — и непонятно, что в них пугает. И тут мне пришла мысль, что Лев Толстой в «Записках сумасшедшего» тоже паниковал, глядя на обычные предметы. Может быть, Арзамасский Ужас и Линчеанский Ужас — две стороны одного явления? В первом случае мы рационально боимся чего-то, что непонятно (то есть смерти), а во втором — нерационально страшимся, глядя на совершенно понятные предметы. Поразмышляйте об этом. И заодно расскажите о вашем камбоджийском ужасе».
Ну, с моим камбоджийским ужасом все было как раз довольно просто, потому что… Ну, я описывал много раз этот припадок дикого страха, который пережил я в камбоджийских джунглях, когда ездил туда писать про девочку-маугли. Понимаете, какая история? Вот это не было экзистенциальным переживаем; это было ужасом от созерцания страны, в которой на протяжении пяти лет происходил нечеловеческий, необъяснимый ужас — геноцид собственного народа, причем более радикальный, более ужасный, чем где-либо еще: чем в России, чем в Китае. То, что происходило в Камбодже — на самом деле это страшный иррациональный урок. Я верю в то, что над территорией, где это происходит, повисает такое облако… Помните, как у Пастернака было сказано: «Тоня лежала в облаке перенесенных страданий». И вот здесь это было облако перенесенного ужаса. Это какой-то неискупимый, необъяснимый кошмар.
Это как писал Леон Фелипе: «Тебе такого не представить, а мне не объяснить», — когда он пишет к Данте, говоря: «В твоем аду ребенка не было», — в стихотворении «Аушвиц». Он обращается к Данте и говорит: «Тебе не вообразить, а мне не рассказать». Вот у меня было ощущение такое же: представьте себе Аушвиц размером в целую страну.
Я посетил там еще тогда ныне упраздненный из-за отсутствия средств, еще тогда существовавший музей «Туольсленг», вот эту пыточную тюрьму, в которой выжили три человека, фотограф и два охранника, а всех остальных уничтожили. Это настолько чудовищно! Понимаете? Там, где человек часами должен был находиться прикованным, не шевелясь, а для того, чтобы поменять позу с одного колена на другое, должен был просить специального разрешения. Это ад на земле. И заключенных там не расстреливали, а забывали мотыгами, потому что экономили пули.
Вот когда я это все повидал, у меня действительно как-то мои представления о человеческой природе… И это при том, что я это знал все в теории. Но я это увидел там. Мои представления о человеческой природе несколько пошатнулись. Кстати говоря, у меня именно в Камбодже прошла аэрофобия. Я всегда очень боялся летать. А когда я улетал оттуда, я был так счастлив, что покидаю эту территорию, что просто я не успел испугаться при взлете. И с тех пор не боюсь. Вот такой интересный и довольно жуткий психологический эксперимент.
