Что касается линчеанского ужаса, то есть ужаса от созерцания обыденных вещей. Вы правы, конечно, в том, что он с арзамасским ужасом не имеет ничего общего. Арзамасский ужас — это действительно скорее такой когнитивный диссонанс, возникающий от мысли о смерти и полной ее несовместимости с человеческим сознанием; человеческое сознание не может представить себя исчезнувшим. Отсюда, кстати, довольно простой напрашивается вывод, что оно и не исчезает: коль скоро мы не можем этого постичь, то этого и нет. Потому что, ну правда, ужас сознания, то есть чего-то бесконечного и всеобъемлющего, при столкновении с мыслью о пределе — ну, это примерно как ужас свободного человека при столкновении с несвободой, уж если на то пошло. Поэтому естественно предположить, что сознание не девается никуда. И об этом догадался Толстой. Эту догадку дооформил Набоков в «Ultima Thule» и в рассказе «Ужас». Это совершенно естественная их тема.
А что касается линчеанского ужаса, то это именно созерцание обыденности как чего-то иррационального, непостижимого и гротескного. И надо сказать, что Линч тоже абсолютно прав, мне кажется, в таком подходе. Потому что ведь главный собственно ужас Линча — это ужас перед жизнью обывателя, ужас перед нормой, потому что на самом деле ничего страшнее, ничего тоталитарнее обывателя нет. У Линча особенно это видно в «Синем бархате»: всегда носители нормы, обыватели — они являются тайными убийцами, садистами, демонами зла; и их невинные на первый взгляд мании, вроде особого пристрастия к кофе или какой-то конкретной еде, они маскируют страшную внутреннюю бездну. В этом смысле, мне кажется, Линч пошел в разоблачение обывателя дальше большинства современников.
«Многие ваши произведения просятся на экран. Хотелось бы увидеть и «Эвакуатора». Кто бы мог, по-вашему, это снимать?»
У меня есть несколько любимых современных режиссеров: в их числе и Гигинеишвили, и Тодоровский, и очень мне нравится то, что делает Пежемский. Ну, разные есть люди. Но я абсолютно не верю в то, что экранизация моих сочинений возможна. Дело даже не в том, что я вот считаю свою прозу такой принципиально непереводимой на язык кино. Я считаю, что просто не выдуман еще тот почерк, тот язык, которым надо это в кино пересказывать. И сам бы я этого делать не смог. Было бы очень хорошо, если бы, скажем, «Эвакуатора» снял Абдрашитов. Но Абдрашитов занят собственными делами и собственными проектами, и вряд ли ему каким-то образом до меня.
«Вы упоминаете Пелевина, но не разу не обмолвились о его самом сильном романе — «Любовь к трем Цукербринам», — ну, какой же он самый сильный? Он как раз, мне кажется, довольно проходной. — Как вам теория из романа о мультиверсной вселенной, где человек поднимается или опускается по «уровням» существования, меняя целиком свое настоящее в зависимости от того, как он соблюдал «правила жизни»?»
Нет, я на это никакого внимания не обратил, ну, просто потому, что для меня литература — это изображение, это изобразительная сила. Сколь угодно парадоксальные интеллектуальные ходы, сколь угодно парадоксальные концепции универсума меня совершенно не цепляют, если это скучно написано. Там язык мне показался (в «Цукербринах») довольно суконным. Последняя вещь Пелевина, в которой были какие-то языковые чудеса, — это, по-моему, первая повесть из «Ананасной воды для прекрасной дамы». Мне понравился очень в «Цукербринах» кусок про злых птичек, про создателя и про злых птиц. Это, мне показалось, по крайней мере, еще несет на себе какой-то отпечаток художественного волшебства. А все остальное там меня совершенно, надо сказать, не зацепило.
«Знакомы ли вы с историческими статьями и книгами Дмитрия Абсентиса, его религиозными расследованиями и вообще с «химической» теорией, когда утверждается, что все крупные исторические катаклизмы прошлого в большей или меньшей степени были вызваны передозировкой спорыньи в хлебе?»
