У меня осталось много вопросов. Но главная проблема в том, что, на мой взгляд, в этой ситуации было решением. Представитель власти (а на мой взгляд, лучше бы президент) должен был, конечно, приехать туда, пройти туда на переговоры с террористами и поставить перед этими террористами очень простой выбор: «Либо вы сейчас же отпускаете всех, уходите отсюда — и тогда мы можем разговаривать. Либо вы взрываете, как вы хотите, всех этих людей и меня вместе с ними, и себя, но тогда после этого ваша земля, за независимость которой вы так бьетесь, просто перестает существовать. И мировое сообщество слова не скажет. Вот здесь со мной представитель мирового сообщества». Я абсолютно уверен, что любой дипломат любого класса и любого класса представитель иностранный поехал бы туда и в этих диалогах поучаствовал бы. То есть: «Либо перестает существовать все, в защиту чего вы выступаете, просто остается выжженная земля (это сделать можно), не остается никого. Либо вы уходите отсюда, выпускаете всех — и после этого мы начинаем разговаривать». Можно было иначе сформулировать эти условия. Но мне кажется, что это и было бы то самое, что называется «наложена рука сильнейшего духом противника». Тогда, после этого не было бы Беслана.
Что касается вопросов, которые у меня остаются. Это понятные вопросы. Даже если сама операция была произведена безупречно, то мне совершенно не понятно, почему надо было потерять 130 человек после этой «безоговорочной» победы. Мне, кроме того, кажется, что дистанцироваться от народа, от комментариев, от общения с людьми в это время верховная власть не может и не должна. Она должна в такие минуты, простите меня, думать не о самосохранении, а о том, чтобы быть с заложниками, быть с подданными, которые напуганы, о том, чтобы вообще быть со страной, а не делать широковещательных заявлений постфактум. Вот это мне кажется очень важным.
Потому что Беслан — это прямое следствие «Норд-Оста». И паника, которая была в Беслане, — это тоже прямое следствие страха и неразберихи, потому что в Беслане в первое время не было власти, понимаете, ее просто не было, ее не было видно. Это, на мой взгляд, совершенно катастрофический момент. Много остается вопросов, чего там говорить…
«Хотелось бы узнать ваше отношение к философу Николаю Бердяеву и его текстам. Согласны ли вы, что он достаточно эклектичен?»
Миша, я к Бердяеву отношусь… Хотя кто я такой, чтобы к нему относиться? Я к Бердяеву отношусь довольно скептически именно потому, что Бердяев действительно путаник и скорее публицист, нежели философ; и он кокетлив, он многоречив. У Бердяева, скажем, в «Новом средневековье» поразительные догадки как-то соседствуют с удивительно наивными заблуждениями.
На мой взгляд, величайшее свершение Бердяева в русской философии и вообще наиболее значительное его выступление в русской философии — это полемика с Ильиным по вопросу о противлении злу насилием. Мне кажется, что Бердяев был вообще единственным человеком, который Ильину внятно и аргументированно возражал, был единственным человеком, который увидел опасность Ильина, риски, исходящие от Ильина.
Я говорил уже много раз, что в русской философии XX века было три выдающиеся дискуссии: Мережковский — Розанов, Бердяев — Ильин, Сахаров — Солженицын. Во все трех дискуссиях, как мне кажется, истина не родилась, конечно, но во всяком случае русский консерватизм потерпел довольно серьезное поражение. То есть правда, историческая правда оказалась на стороне Бердяева, а не Ильина, Мережковского, а не Розанова, и уж конечно, Сахарова, а не Солженицына — при том, что обе дискутирующие стороны были достойны друг друга и, безусловно, отличались выдающимися интеллектуальными и литературными способностями, никто их не изводит.
«Я нигде не мог найти вашего мнения о таком тексте Сорокина как «Dostoevsky-trip». Насколько это произведение можно расценивать как стилистический манифест Сорокина?»
То, что для Сорокина главной целью литературы является именно создание трипа, то есть погружение читателя в измененное состояние сознания, — я с этим глубоко солидарен и ничего дурного в этом не вижу. Что касается отношения моего к конкретно этой пьесе, то мне кажется, что у Сорокина есть гораздо более удачные произведения. И вообще, если на то пошло, и в драматургии, скажем, наиболее удачный его текст — это «Русская бабушка». И очень мне нравится еще эта пьеса (не припомню сейчас ее названия), где речь идет о психическом отклонении, связанным с отвращением к еде. Но в любом случае Сорокин, как мне кажется, далеко не ограничивается… интересен далеко не только своими стилизаторскими приемами. Как стилизатор он всего лишь гениальный пародист, а вот как создатель трипов он человек чрезвычайно интересный.
