Один полностью

Говорил мне мой сын семилетний.

«И ложиться, когда мне охота,

А не спросив позволенья чего-то,

И от злобных родителей скрыться,

И при этом не мыться, не стричься».

Но сестра его, старшая на год,

Повторяла: «Да что ты? Да что ты?

Это ж сколько невзгод или тягот,

И ни помощи нет, ни заботы.

Одиноко без общества, братик.

Пошатнешься — никто не подхватит.

Хочешь есть — бутерброд не намажут.

Заблудился — пути не укажут».

Я их слушал и думал: да ладно?

Тоже разница, можно подумать.

Стоит небу взглянуть безотрадно,

Стоит ветру холодному дунуть —

И никто не укажет дорожек,

И никто не предложит поблажек,

И никто никому не поможет,

И никто ничего не подскажет,

Потому что мы все одиноки —

И на Западе, и на Востоке,

В шумном мире, в земной круговерти,

Одиноки и в жизни, и в смерти.

Загрустишь — и никто не заплачет.

Чуть привяжешься — смоется быстро.

Так что можешь не стричься, мой мальчик,

А впоследствии можешь не бриться.

Вот, если угодно, такой экзерсис. Де Унамуно — вообще один из моих любимых писателей, да и поэтов, кстати. Особенно мне нравится… Вот это, по-моему, перевод Грушко, если я ничего не путаю:

Вы даже не свора. Вы — сволота.

Фашизофрении бацилла.

За вашим «да здравствует!» — пустота.

За пустотой — могила.

«Крапивин, — пишет Александра, — прав насчет интернатов. Личного пространства там лишаешься».

Ну, это имеется в виду наше интервью с Крапивиным. К сожалению, оно попало на сайт «Собеседника» и в газету в таком вдвое порезанном виде, просто его поставили, вдвое сократив. Я попросил начальство «Собеседника», чтобы хотя бы на сайте оно появилось в полном варианте. Владислав Петрович, если вы меня сейчас слышите тоже: тот текст, который вы визировали, он будет выложен обязательно в полном виде, потому что так его, конечно, коцать — это никуда не годится.

«Но, во-первых, это касается, скорее, большинства современных интернатов, где у учеников нет отдельной комнаты. В Царскосельском лицее они были. В интернате 239-м и в Питерском лицее они тоже есть. Это позволяет как-никак устроиться. Во-вторых, разные люди отсутствие личного пространства переносят по-разному: одни от этого не страдают, другим оно необходимо. Меня в Колмогоровском интернате хватило всего на семестр. Восемь человек в комнате, уйти некуда, люди везде. Так что интернат кому-то подходит, а кому-то — нет».

Понимаете, Александра, я вообще считаю, что идеально такое положение, когда ребенок проводит в школе почти, допустим, 12 часов, 12–15, а ночевать приходит домой, где у него есть личное пространство. Если нет, то интернат должен, конечно, давать возможность, как у Пушкина, побыть в отдельной комнате.

Но я готов согласиться с Крапивиным вот в каком отношении. Лицей — это идеальная утопия для получения образования, для формирования личности. Да, нет вопросов. Но, наверное, это не идеальное пространство для формирования будущей личности, будущего человека, потому что почти у всех лицеистов были проблемы с семьей и домом, они с трудом это выстраивали. Или, как я уже говорил, это были такие домашние ребята, как Дельвиг. То есть лицей мог быть и пыткой, как для Кюхли, например. И я все-таки думаю, что первоначальное решение даже не отпускать на каникулы, даже летом их оставлять, оно было слишком радикальным, мне кажется, слишком страшным.