«Ваше мнение о «Счастливой России» Григория Чхартишвили?»
Мне нравится очень этот роман. И нравится идея, которая лежит в его основе. И мне кажется, что вообще счастливая Россия — это не такая уж утопия, а это, вообще говоря, вполне реальная вещь. Просто для того, чтобы эту счастливую Россию построить, нужно отказаться от страха как от главной духовной скрепы, и прежде всего от страха репрессий, от страха тюрьмы, потому что, если людей постоянно запугивать, они перестают думать. Счастливая Россия — это очень возможная вещь. И мне кажется, мы это скоро увидим.
«Ты когда спортом займешься и на диету сядешь? А то смотреть противно!»
Дорогой moto, тебе не противно. Ты не можешь без меня жить, иначе бы ты на меня не смотрел. Я никогда не займусь спортом систематически и никогда не сяду на диету. Я нравлюсь себе и удобен себе таким, какой я есть. А вот ты думаешь только об этом, потому что ты ничего из себя не представляешь, у тебя ничего другого нет в душе. Твоя единственная радость — нахамить. Но я рад уже и тому, что ты меня слушаешь. Значит, ты ищешь чего-то. Значит, ты недоволен тем маленьким вонючим подвалом, в который ты загнал свою жизнь. У тебя есть возможность еще — небольшая, конечно, сомнительная, но возможность — спасти бессмертную душу. Поэтому ты хватаешься за меня, как барыня у Достоевского хватается за луковку. Конечно, я не могу отвергать твое липкое приставание (ну, потому что я — твой последний шанс), но тем не менее я сразу тебе скажу: надежды мало. Мало у тебя надежды!
«Несколько слов об Александре Дольском, его песнях и стихах».
Мне кажется, что Дольский своей гитарной виртуозностью несколько заслонил свое поэтическое творчество, свое поэтическое дарование. И мне очень жаль, что сегодня помнят в основном его выходившие на легальных пластинках стихи и песни, а не замечательные его ранние упражнения, в том числе сатирические. У меня есть ощущение, что Дольский — это случай, как называет это Валерий Попов, «излишней виртуозности». Мне кажется, что такая своеобразная инкарнация, своеобразное продолжение Дольского — в большой степени это Щербаков. Хотя корни его обычно видят в Киме, но мне кажется, что от Дольского там как минимум не меньше, и иногда заметны прямые отсылки (и, по-моему, очень талантливые).
«Знакомо ли вам творчество детского писателя Пита Рушо? Очень интересно ваше мнение».
Макс, вот я очень люблю этого автора. Я читал у него в основном, конечно, эту итальянскую повесть, итальянский дневник про художника античного. Мне жутко интересно, кто этот человек. Он шестьдесят третьего года, насколько я помню. Он математик по образованию. Он никогда не раскрывает псевдоним. Но вот в его сочинениях есть некоторая готика. И потом, он замечательно работает со словом. Это вот то, что Ахматова назвала «переводом с неизвестного». Если Пит Ру́шо… Или Пит Рушо́? Хотя, конечно, Пит Ру́шо, скорее. Если он меня сейчас слышит, то, Пит, я вам свидетельствую свое самое глубокое почтение.
И от почтения прерываюсь на три минуты.
― Продолжаем разговор. Начинаю отвечать на письма.
«Интересно услышать ваше мнение о текстах Нормана Мейлера: «Нагие и мертвые», «Берег варваров», «Евангелие от Сына Божия».
Знаете, Мейлер интересен как раз в первую очередь не этим. Гораздо более интересны его сочинения — это то, что было выдержано в жанре так называемого нового журнализма. Был действительно такой момент в американской истории, в истории американской литературы, когда Норман Мейлер торжественно заявил, что литература кончилась, она коммерциализировалась, и сегодня настоящие серьезные писатели — это только те, кто пишет документальную прозу, нон-фикшн, а все остальное — это либо развлекалово, либо семейные саги, либо сериалы.
Ну, в этом есть, конечно, определенная доля истины, потому что это же в то самое время, когда замолчал Сэлинджер, когда замолчал Хеллер на двадцать лет, когда совершенно переродился Воннегут, когда застрелился Хемингуэй и умер Фолкнер. И вот в это время зазвучал голос нового журнализма — прежде всего Трумен Капоте с «In Cold Blood», а потом и сочинения Мейлера.
