И мне представляется, что «Студент» — один из действительно самых поэтичных и мощных рассказов — он именно изобличает в Чехове самую глубокую веру, но веру не в чудеса и, тем более, не в мораль. Мораль для него вообще совершенно отдельно от веры находится и никакого к ней отношения не имеет. Для Чехова вера заключается в возможности эстетического сопереживания, когда этот студент почувствовал себя Петром, почувствовал, что эта ночь была такая же самая, и холод был тот же самый. Вот это такое чувство всемирности, чувство, что ты можешь проживать не только свою жизнь.
И в этом смысле, по Чехову, конечно, литература — это в огромной степени художественное служение. Вот он за такого попа. И образ такого священника, такого попа в русской литературе, страшно сказать, больше нигде не появляется — потому что, может быть, они у Чехова в каком-то глубоком, высшем смысле автопортреты, а таких людей, как Чехов, в русской литературе больше не было. Поэтому большинство священников там:
Ну, спасибо вам за внимание. Услышимся через неделю. Пока!
Добрый вечер, дорогие друзья. Продолжаем разговор.
Ну, естественно совершенно, что сегодня лекция наша и вообще значительная часть эфира будет посвящена Владимиру Маканину. Я собирался говорить о нем давно. И конечно, жаль, что приходится это делать по столь печальному поводу. Маканин давно уже как бы начал фактически вычитать себя из жизни — не давал интервью, избегал всякой публичности. Понять это можно, потому что он, подобно Искандеру, после семидесяти пяти не хотел писать художественную литературу. Искандер с присущей ему мрачноватой иронией объяснял это тем, что в старости трудно долго сидеть за столом, уже спина не та, поэтому можно писать только стихи, а для того, чтобы написать прозу, уже элементарно не хватает мышц, а просто слишком долго сидеть за столом в одном положении, уперевшись лбом в ладонь, и как-то пытаться не повторить себя.
Маканин, мне кажется, был одним из главных писателей семидесятых, безусловно главным русским прозаиком второй половины восьмидесятых и первой девяностых, его лучшие вещи появились тогда. Мне кажется, что это, главным образом, «Сюр в Пролетарском районе» или, скажем, «Лаз», или «Отставший», чуть ранее написанный, «Предтеча» и «Отдушина». Ну, я уж не говорю о таких классических еще при его жизни рассказах, как «Ключарев и Алимушкин» и так далее.
Я не буду сегодня, с вашего позволения, касаться романа «Асан». Ну, просто как-то эта книга не моя, она мне не показалась… Но, безусловно, буду говорить о том, что мне всего дороже — о метафизических, фантастических, странноватых городских притчах Маканина, в которых он, на мой взгляд, был самым прямым, самым умным и одаренным продолжателем Трифонова. Ну, вот об этом мы будем сегодня говорить с вами.
Я поотвечаю на вопросы, которых очень много пришло в почте. К сожалению, я не все успел запомнить с форума, они что-то подозрительно быстро исчезли. Но что запомнил, то запомнил.
Как всегда в последнее время, очень много вопросов — и на форуме, и в письмах — о том, как разворачивается кампания Собчак, почему оттуда начинают уходить люди, чем это грозит и так далее.
Ну, для меня, например, совершенно очевидно, что пока кампания Собчак разворачивается в одном смысле правильно и полезно — она высвечивает происходящее, и высвечивает его гораздо лучше, чем любая официозная кампания, которая тут обычно идет по сценарию. А эта идет не по сценарию, тут есть живая жизнь. Уход одного политтехнолога, увод части команды (без скандала, но с ясным таким холодком брезгливости и цинизма), приход новых людей, появление новых тем на повестке, в частности мощное педалирование конфликта вокруг Ленина и так далее, вброс новых тем в публичное поле — все это высвечивает Россию лучше, чем любая пресса.
И во-вторых, вот какая штука. Мне тут хотелось бы, понимаете, высказать несколько своих соображений в ответ на вечный вопрос: «А что же вы садитесь играть с наперсточниками? А что же вы садитесь играть в расписанную заранее игру?» Ну, во-первых, что она расписана заранее — здесь не все однозначно, мягко говоря. А во-вторых, что мне кажется самым главным и интересным? Вот ровно такие же аргументы (вот уже преимущество возраста — я все это помню), ровно такие же аргументы звучали в 85–90-м годах на этапе так называемой перестройки и гласности. Я очень хорошо помню, как на обсуждении (уже тогда были широкие обсуждения) одного спектакля встал мрачный тип (эти мрачные типы, все за всех знающие заранее, они совершенно не перевелись и даже, я боюсь, расплодились) и мрачно произнес: «Вам кость кинули, а вы и радуетесь».
