Так вот, я в этой книге обратил внимание на цитату из мемуаров Кундеры, как Кундера в шестьдесят восьмом году едет по Чехословакии родной, его регулярно останавливают советские проверяющие майоры и все время говорят: «Чего вы, чехи, бежите-то от нас? Да мы же вас любим! Мы любим вас!» Вот это постоянные разговоры о том, как мы любим Грузию, как мы любим Украину: «Да мы вас любим! Мы просто хотим, чтобы вы жили так, как мы, чтобы вы жили рядом с нами — и мы вас тогда будем душить в объятиях. Мы-то любим настоящую Украину». Ну, это как Достоевский, помните: «Знаете ли вы там у себя, в Европе, как мы любим Европу? Настоящий дух Европы, а вот не ту пошлость, которой вы сейчас стали». «Мы любим, поэтому вы и должны жить, как мы». Это очень характерная такая любовь. Харви Вайнштейн тоже очень любил актрис, которым давал шанс.
Вот скифство — оно именно замешано (ну, во всяком случае у Блока) на этой странной такой любви:
Да с чего бы эти мирные объятья? Мы уже знаем, как выглядят ваши мирные объятья:
Зачем ломать коням спины? Что, они лучше сказать будут, что ли, от этого? Спасибо, видели. Неинтересно.
Ну вот. А в следующих двадцати с лишним минутах мы поговорим о Владимире Маканине, который, к сожалению, от нас ушел, и масштаб которого, как всегда бывает в таких случаях, только теперь нам стал по-настоящему ясен.
Вот тут у меня спрашивают, почему он умер в Ростовской области. Я ничего не знаю о его последних годах, к сожалению. После «Двух сестер и Кандинского», небольшого романа, который прошел почти незамеченным, по-моему, он уже ничего не печатал. Его последним таким ярким художественным высказыванием был десятилетней давности «Асан». А где он жил, я не знаю. Он жил, по-моему, в Германии какое-то время, лечился. Потом жил здесь. Бывал на родине, в Орске.
Но для меня вообще его отсутствие в литературном и таком человеческом пейзаже последнего времени было очень знаковым, потому что иногда то, что писатель не хочет больше про нас говорить и думать — это не только знак его иссякания, а это еще и некоторой бойкот, который он объявляет миру в новом его состоянии. И я могу понять человека, который в безвременье находил воздух, а в нынешнем пространстве им дышать уже не смог.
Ну, вернемся через три минуты.
Ну, поговорим о Владимире Маканине, как и собирались, потому что Маканин был одним из главных писателей семидесятых и восьмидесятых годов; и в девяностые сохранял свой уровень, хотя с читателем своим несколько разошелся — скажем, абсурд Маканина стал трагичнее и радикальнее, чем сознание его читателя. В каком-то смысле он предсказал, может быть, нынешние проблемы читателя современного.
Я намеренно не хочу касаться «Асана» — романа, который оказался в его биографии самым скандальным, потому что он вызвал очень острую полемику. Люди, участвовавшие реально в Чеченской войне, не могли Маканину простить, что он, никогда там не бывая, влез об этом писать, и там у него масса фактических неточностей. Я бы, безусловно, занял здесь сторону Маканина, потому что Маканин вообще никогда не был реалистом, Маканин писал притчи. И требовать концептуальной достоверности от книги о войне, написанной символистом, наверное, не очень достоверно, даже если ты сам на этой войне был.
Понимаете, ведь Пастернака больше всего не любили в пятидесятые годы именно представители реализма, которые эту войну прошли. Не все же, как уже упомянутый Горелик, считали его главным военным поэтом — его, а не Симонова. Очень многие относились к нему как к дачнику, который войну пересидел в эвакуации. А то, что он не хотел уезжать в эвакуацию, тоже шили ему сотрудничество с фашизмом. То есть у Пастернака бессмысленно искать достоверности. Ну, говорили: «А мы были на войне, мы видели». И Слуцкий, например, критиковал Пастернака вот с этих позиций.
И маканинского «Асана» критиковали с позиций: «Вот мы там были, мы видели. А ты не был и не видел — и пишешь». Ну, вопрос: а что же тогда вы не пишете? Потому что Маканин-то нашел как раз некую высоту взгляда, чтобы определить этого своего бога войны. Я думаю, кстати, во многом гибридная война, как она там описана, новый тип войны предсказан «Асаном».
И я бы был в этой полемике всецело на маканинской стороне, но мне одно мешало: меня «Асан» как раз художественно не убедил, это мне казалось не самым сильным маканинским произведением. Вот «Испуг» мне очень понравился (из поздней его прозы), а «Асан» — это, по-моему, тот случай, когда он чего-то недовоплотил, и по понятной причине: он о каких-то вещах боялся высказаться с абсолютной прямотой вслух.
