Ну и конечно:
Он очень важный для меня поэт, очень важный человек. И песни его в фантастическом сообществе всегда были культовыми: «Там, на земле сырой, да, сидели три сфероида» и так далее. Я люблю очень Лукина и как прозаика, конечно. Весьма высоко ставлю и «Разбойничью злую луну», и «Катали мы ваше солнце», и «Бытие наше дырчатое», и в огромной степени «Арку Справедливости», и «Отдай мою посадочную ногу!», и… «Работа по призванию» — один из моих любимых романов. Нет, Лукин вообще солнышко, конечно.
Просто, понимаете, я не очень могу проследить главные темы его творчества, главные какие-то инварианты его. Если бы я перечитал, я, может быть, увидел бы какие-то сквозные вещи и мог бы о нем говорить. К сожалению, мы очень давно не виделись лично. Как-то так всех развело в последнее время. Ну, даже и физически не встречались. Очень бы хотелось увидеться и о многом еще весьма переговорить.
Что касается лекции о Лескове. Вот тут:
«Вы обещали лекцию о Лескове».
Понимаете, случилось странное: я Лескова добросовестно стал перечитывать — и мне ужасно не понравилось! Ну простите меня, пожалуйста. Вот я люблю «Железную волю» по-прежнему, люблю, конечно, «Левшу», люблю «Человека на часах», «Леди Макбет Мценского уезда» ценю исключительно высоко. Нравится мне кое-что и в «На ножах», если уж честно. Но ужас меня взял абсолютно от «Соборян». Я стал перечитывать — и каким-то таким густым абсурдом ударило! Это такая русская жизнь, которой уже давно нет, которой я не знаю и которая для меня ну бесконечно далека. Это не то чтобы от меня была далека церковная русская жизнь. Нет. И «Соборяне», вообще-то, роман не о церкви. «Соборяне» — это роман о разных изводах русского безумия в семидесятые и восьмидесятые годы. И во многом это роман гораздо более радикальный, если угодно, так сказать, радикально безумный, чем «Бесы». Очень много общего с «Бесами». И почти все персонажи — персонажи Достоевского. И у Достоевского-то много было фельетонности и памфлетности, но мне кажется, что у Лескова это просто уже галимый абсурд. И настолько меня «Соборяне» — при всей их цветистости, при всем их замечательном письме, при стилистическом, как всегда, совершенстве, — настолько они как-то не пошли сейчас, что, видимо, нам придется этот разговор отложить. Было бы нечестно.
«Читаю Данилкина «Пантократор солнечных пылинок», — правильно делаете. — Книга хорошая. В процессе несколько раз уже начинал думать, что заказная, но потом это чувство проходило. На мой взгляд, лучший эпиграф к жизни Ленина — фраза насчет благих намерений».
Знаете, я не уверен, что это лучший был бы эпиграф. Тем более что случай Ленина — он сложнее, чем благие намерения. У Ленина были не только благие намерения. Вообще, намерения у Ленина были разные. Данилкин, на мой вкус, очень хорошо показывает, каким образом история использует человека и каким образом вообще от наших намерений, по большому счету, ничего в истории не зависит, а есть вот воля, есть историческая воля, и человек подчиняется этому. То есть самоорганизация человеческого сообщества происходит по каким-то силовым линиям, по которым в магнитном поле располагаются опилки. Человек не может нарисовать, предуказать пути этой самоорганизации.
И Ленин действительно был реаниматором России, как мне представляется, а вовсе не губителем ее, но после его достаточно жестоких реанимационных мероприятий уже с Россией сделать было ничего нельзя. Он как бы воспользовался последним шансом. И этот шанс в тридцатые годы, я думаю, был проигран. Возможности есть еще какие-то, и есть вероятность нормального переустройства общества, но, конечно, далеко не по имперским лекалам, потому что империя свое, как мне представляется, отжила, и дальше надо искать какие-то другие способы самоорганизации.
