Революция в Мексике — это карнавал, это хотя и страшный, и кровавый, но все-таки это праздник. А революция в России — это опера, историческая трагедия, грандиозная, масштабная, совершенно лишенная вот этих абсурдистских коннотаций зрелища. Надо сказать, что книга Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» — это книга довольно смешная, там много веселого русского абсурда, много упоения, много преклонения перед этим абсурдом. Вообще говоря, она немножко похожа по интонации на «Историю одного города» Щедрина, и там есть какой-то восторг вот этого безумия.
В фильме Бондарчука (я помню свои детские впечатления) этого нет совершенно. «Восставшая Мексика» — это веселая авантюрная драма. А революция в России — это мрачная народная трагедия, которая, в конце концов, стоит жизни самому Риду. Так что, видимо, это в конечном итоге концептуальное высказывание о том, картина о том, что всякое зерно карнавала, попавшее на русскую почву, делает этот карнавал здорово кровавым, здорово безвыходным, потому что серьезная страна, и все в ней достаточно серьезно.
«В прошлом году вы анонсировали вечер в помощь Лаэртскому в «Рюмочной Зюзино». В этом году 17 ноября продолжим традицию. Можете ли вы это анонсировать или поучаствовать?»
Поучаствовать не могу, меня не будет в Москве 17 ноября, но анонсирую с радостью. 17 ноября, «Рюмочная Зюзино», вечер Лаэртского и в помощь Лаэртскому.
«Пришлите ссылку на форум, где отвечаете на вопросы в программе «Один»».
Зайдите на ru-bykov.livejournal.com — и там найдете это все.
«Будет ли у вас лекция по военной прозе Астафьева?»
Знаете, я не могу этого гарантировать, потому что военная проза Астафьева — это довольно большой массив текстов: это два тома «Проклятых и убитых», «Веселый солдат», «Пастух и пастушка». Война, в общем, была его главной темой. Но концептуально поговорить о прозе Астафьева, о том, что принципиально нового Астафьев принес в военную прозу российскую — да, пожалуй, когда-нибудь я, может быть, это сделаю.
К сожалению, трижды повторяется один и тот же вопрос…
«Что вы думаете о продолжении романа Диккенса «Тайна Эдвина Друда», которую опубликовал Джеймс?»
Я не читал его. Я читал его в изложении, в работе Чегодаевой и Проктора, соответственно. Думаю, что любые попытки восстановить это — они безнадежны. Понимаете, какая история? Если бы роман Диккенса был завершен, это был бы обычный, безусловно хороший роман. Но в незавершенном виде это великое, незабываемое… Вот я сейчас с детьми его разбирал и прочел там главу про странную экспедицию с Дердлсом. Помните? Вот ночью когда они приходят в собор, и мальчишка Депутат за ними следует. «Право, это была странная, очень уж странная экспедиция». Читаешь — и просто ну мороз по коже! Нет, конечно, в завершенном виде этот роман Диккенса, мне кажется, многое бы потерял.
«Вы упомянули о причине, почему пишете. Сказали, что когда пишете, чувствуете себя другим. Это цитата или ваши собственные слова? Вы иногда говорите о романе, который написал человек, умирающий от рака, чтобы оставить деньги жене и детям. Что это за роман? Насколько я помню, «Заводной апельсин»? Но Берджесс, хотя и умер от рака, но задолго после, — ну, не «задолго после», а «много позже», правильно говоря, — написания «Заводного апельсина».
В том-то и дело, что пока Берджесс писал этот роман, он исцелился, он эту опухоль как бы выбросил из себя. Мы тут можем гадать — проза ли ему помогла, максимальная ли творческая сосредоточенность, диагноз ли врачей был неверен (что, кстати, тоже возможно). Но меня безумно интересует сама ситуация, когда человек, сочиняя роман, исцелился.
«Есть ли вероятность увидеть вас на Общественном телевидении России?»
