А это довольно частый открытый финал в русской литературе, такой архетип (кстати, и не только в русской). А куда уплывают герои «Мертвеца»? А куда уплывает герой «Реки», вот этот мальчик? В никуда, в смерть. Это такое бегство из замкнутого пространства. Но для человека, попавшего в город Зеро, к сожалению, нет другого выхода. Это к вопросу о том же самом выходе в никуда в «Чевенгуре». Куда уплыл Дванов? В смерть, в никуда, в утопию.
«Буду рада оказаться…»
Вот спасибо! Уже пришло два письма для Олега Осетинского. Чуток наш человек, всегда отзывается на просьбу о помощи.
«Проверил «Записки сумасшедшего» Толстого на наличие признаков клинической депрессии, описанных у Стайрона в «Зримой тьме». Получается, что это она и настала. Тоже у гостиницы, кстати. Утверждать не берусь, я не специалист, но получается, что Толстой самостоятельно отыскал рецепт выздоровления, довольно непростой и многослойный. Но вот леденящая душу мысль: не отыскал ли он его на самом деле в Астапове?»
Видите, очень сложный вопрос и очень долго надо на него отвечать. И без глубокого знания контекста нас с вами слушатели не поймут. Но поскольку, как я уже говорил, все великое делается для себя, а не для публики, я себе сейчас на этот вопрос попробую ответить.
Хроника душевной жизни Толстого наиболее точно запечатлена в «Отце Сергии», когда сначала человек, увидев страшную ложь мира, ушел в затворье, в старчестве обнаружил источник еще большей лжи, тщеславия, и в результате пошел еще дальше — странствовать. Это, конечно, толстовская духовная автобиография. Идея «Записок сумасшедшего» в том, что мы все находимся в горящем доме, и единственный способ из него бежать — это начать жить духовною жизнью. Но когда ты начинаешь жить духовною жизнью, ты впадаешь в сектантскую прелесть, в самоуважение, в вождизм — и тогда единственным девизом становится то, о чем говорит Толстой перед смертью: «Удирать, надо удирать».
У меня, кстати, в «Орфографии» появляется секта ходунов (которые вроде бегунов) — люди, которые только построив что-то, создав какую-то структуру, немедленно уходят. И в результате у меня там появляется такой маленький седенький девяностолетний Толстой, который продолжает в восемнадцатом году ходить. И будет ходить вечно, потому что нет возможности сбежать, есть возможность бегства как непрерывного процесса.
«Записки сумасшедшего» — они о том, что можно спастись от ужаса жизни, живя для людей, делая что-то для людей, но потом неизбежно впадаешь в тщеславие, в рутину, в самоуважение, в самоупоение. И тогда, да, вы правы, тогда Астапово. Но Астапово, тоже мы знаем, чем кончается, к сожалению. Наверное, толстовский метод — это и есть Астапово, потому что способ отца Сергия оказался фальшив.
«Что значит мотив железной дороги в ваших романах?»
Ну, историческую предопределенность, замкнутость.
«Как вы относитесь к экранизации «Generation П»?»
Скучно получилось, хотя делали люди талантливые.
«Журналист ли Дудь?»
Конечно, журналист. Почему же не журналист? Просто это не близкая мне журналистика, но я совершенно не собираюсь это ругать.
«Что вы скажете о фильме про Троцкого? Голосую за лекцию о Заболоцком».
Заболоцкий будет обязательно. О фильме про Троцкого могу сказать, как уже говорил, что все больше у нас становится людей, готовых думать над серьезными проблемами и делать это в сложной форме. Это в любом случае показатель качественного роста. Такой сериал был бы еще десять лет назад совершенно немыслимым.
«В чем концептуальное высказывание Бондарчука в фильме «Красные колокола»? Зачем ему понадобился Джон Рид?»
Ну, видите ли, смысл всех высказываний Бондарчука и повод всегда был в одном: снять большое кино, как он это понимал. Фильмы Бондарчука все очень разные. Он искал, конечно, какие-то новые пути. Я думаю, что, кстати говоря, первая серия «Красных колоколов» — «Восставшая Мексика» — она ведь в сущности такая почти комическая: там герой много любовью занимается, много дерется, много общается со смешными и трагикомическими персонажами. Это трикстерская такая история. Ну, суть, конечно, была в том, чтобы снять большое кино с участием мексиканцев и американцев, а Джон Рид представлялся для этого оптимальным персонажем. Но у Бондарчука, тем не менее, получилось программное высказывание. Рискну сказать — какое.
