Да ну нет конечно. Ерунда все это. Дело в том, что я давно уже заметил… Видите ли, ладан действительно очень специфическим образом действует на чертей. И если вы видите какой-то отзыв об Окуджаве негативный, то вы всегда обращайте внимание на то, что в большинстве своем эти отзывы наполнены не спокойным презрением, а каким-то, понимаете, клокочущим раздражением. Вот это прямо личная какая-то неприязнь. Это очень понятно. Это все та же ситуация — ладан.
Я вообще очень часто замечаю, что когда человек реагирует с бешеной личной неприязнью, то это свидетельство, что он как-то глубоко онтологически, бытийственно задет. Скажем, я на Довлатова реагирую довольно спокойно, он не задевает меня лично, это вызывает у меня такое, ну, спокойное отстранение. А вот что меня так бешено лично раздражает, даже мне трудно и вспомнить. А вот люди, которые начинают возражать, они почему-то возражают совершенно с такой брызжущей слюной, с кипящим клокотанием. И почему-то им хочется меня уничтожить физически. И это очень меня, конечно, потешает, но это просто лишний раз забавно характеризует нравы.
Простите, что я перевожу стрелки на себя, на свои истории, но ничего не поделаешь, ведь нам в опыте дано только это. Я помню, когда я писал в молодости новеллизацию эротического фильма, то мне там сказали: «Все-таки у вас героиня переживает страсть, как подросток». Я говорю: «Ну простите, другого опыта у меня нет, — как мальчик-подросток, — другого опыта у меня нет». Ну вот.
И поэтому такое отношение к Окуджаве раздраженное. Иногда я встречаю странно раздраженные отзывы о Твардовском. Недавняя дискуссия об Аронзоне в Сети вызвала какие-то совершенно личные и кипящие упреки в адрес Бродского (тоже довольно редкое явление, потому что обычно Бродским побивают всех, а тут Бродского побили Аронзоном). Это довольно частая вещь, когда личное отношение пытаются выдать за тенденцию.
А личное отношение продиктовано тем, что Окуджава действительно очень четко отделяет агнцев от козлищ: либо вы его слышите и воспринимаете, либо он вас будоражит, доводит до состояния такого активного горячего неприятия и желания его списать. А так — ну что? Слушайте, Окуджава — один из самых живых и влиятельных поэтов XX века. Его линия, его влияние в поэзии настолько сейчас велики, что практически невозможно найти тексты, написанные в лирической традиции, которые были бы свободны от скрытых цитат из Окуджавы, от влияния окуджавской интонации, окуджавского метода, когда, помните, по характеристике Самойлова, «слово Окуджавы не точно, а точно его состояние». Вот это «размытое мерцающее слово», по определению Богомолова.
Мы будем сейчас как раз проводить, в следующую субботу, большой творческий вечер такой разных людей, поющих и читающих Окуджаву, очередной вечер «Заезжий музыкант» в зале Чайковского. И в очередной раз я буду его вести. Спасибо Ольге Окуджаве, которая при всех наших разногласиях меня туда позвала. Вообще Ольга Окуджава — она такая правильная вдова, как мне кажется. Она, конечно, очень многого не делает, но многое и делает. И она относится к памяти мужа очень субъективно, пристрастно и горячо. Это хорошо. Это признак любви, как мне кажется. Хотя я знаю, что многие со мной не согласятся. Всегда идеальной вдовой считалась Надежда Мандельштам, но тоже вот женщина крайне пристрастная.
Значит, я там буду. Приходите, если попадете. И в очередной раз вы увидите, что там яблоку негде упасть. Окуджава — очень востребованная фигура в контексте нынешней эпохи, и востребованная не только в своей лирической ипостаси, но и в драматургической. Я абсолютно убежден, что если бы сегодня поставить «Глоток свободы» — пьесу, блистательно поставленную когда-то Корогодским, первую поставленную пьесу Окуджавы… Там гениально выписан Николай I (он опирался, конечно, на архивные сцены допроса декабристов). И я думаю, что повесть даже слабее, чем эта пьеса. Вот если бы ее сегодня поставить (она доступна, в общем), ох, это было бы, конечно, яркое театральное зрелище!
Так что Окуджава очень актуален. А кто пытается его объявить «бабушкиным сундуком» — ну, тот просто не любит человечность в разных ее проявлениях. Человечность не любят очень многие, она многим кажется и слабой, и сентиментальной, и смешной. Но, кроме нее, ничего интересного нет. А все эти любители бурного варварства, жестокой пассионарности и вообще всякого рода душевной безграмотности — эти люди просто чувствуют свою обреченность историческую, которую последние 18 лет нашей истории, по-моему, просто вытащили на поверхность.
