Ну, видите, Осима — он вообще человек таких непримиримых противоречий. Мой любимый кадр из «Империи чувств» — когда, помните, идет такой бедный Эрос, а навстречу ему браво марширует такой бодрый Танатос, когда идет измученный любовью вот этот герой, совершенно как тень, а навстречу ему браво идут солдаты, самураи новой войны. Это блистательный эпизод. И не только «Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и с мест они не сойдут», но и Эрос, и Танатос находятся в таком же противоречии, и Эрос также угнетен, и также беспомощен на фоне бравых здоровых сил уничтожения. И умные, и дураки также, в общем, непримиримы и с места не сойдут.
Мир Осимы вообще стоит на неразрешимых противоречиях. «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс» — как раз, может, еще и не самый наглядный пример. Я думаю, что это не лучшая его картина. Но как раз «Империя чувств», которую Разлогов совершенно справедливо сравнил с толстовской и изобразительной мощью, и моральным ригоризмом, он как раз, по-моему, доказывает, что мир вообще стоит на неразрешимости, на противоречиях, которые нельзя снять. И в этом его главная притягательность.
Пропускаю несколько странных вопросов, которые де-факто не ко мне, хотя приятно, что люди ищут у меня ответов на такие странные вещи.
«Как вы относитесь к творчеству Михаила Задорнова?»
Творчество Михаила Задорнова находится вне сферы моего критического рассмотрения, потому что он в основном творил все-таки в жанре стендапа — в жанре очень уважаемом, в жанре, предполагающем тесное общение с публикой, в жанре, который в Америке у многих просто был доведен до абсолютного совершенства. Но рассмотрением его я заниматься не могу, потому что просто мои литературные вкусы и интересы не всеобъемлющие. У Задорнова было много, на мой взгляд, заблуждений в фильме о Рюрике, много откровенно смешных взглядов (от которых он впоследствии, насколько я знаю, отрекся), много заигрывания с аудиторией, что отчасти входило в канон, в требование жанра. Но я совершенно не готов обсуждать Задорнова в связи с его смертью.
Понимаете, смерть предполагает одно — сострадание, особенно когда человек долго и мучительно перед этим болел, честно пытался выступать до последнего. Вы знаете, что его госпитализировали после выступления, со сцены непосредственно. Это все вызывает уважение. А говорить о его взглядах и ошибках, и о вкусовых провалах мы будем, когда утихнет собственно боль его родственников (если она утихнет вообще). Да и вообще как-то Задорнов не находится в сфере моего рассмотрения. Мне кажется, что здесь всегда надо дистанцироваться от даты смерти, потому что смерть — это не повод для разговора; смерть — это информационный повод, повод вспомнить биографию. А о Задорнове как художнике мы можем говорить отдельно.
«Что лучше — унизительно сбежать по канализации из Шоушенка или измениться и свободным выйти на свободу?»
Да видите, там у героя не было особого шанса измениться, пострадать (по Достоевскому). Там он был оклеветан и неправедно осужден, насколько я помню сюжет. Так что его побег был не столько выходом на свободу, сколько элементарным восстановлением справедливости, во всяком случае у Кинга. Но если, Андрей, ваш вопрос рассмотреть шире — есть ли у Кинга вот этот пафос, что надо пострадать и таким образом измениться и очиститься? — то американская тюрьма не место для этого. Во всяком случае у Кинга этот пафос совершенно отчетливый. В «Зеленой миле», в «Побеге из Шоушенка» несвобода не может человека ни очистить, ни сформировать, ни изменить к лучшему.
И я в этом смысле с Кингом совершенно солидарен, потому что пафос страдания, пафос пользы от тюрьмы — это такой стокгольмский синдром, когда человек становится на сторону своих тюремщиков. Мне кажется, что как раз этот стокгольмский синдром в известном смысле случился у Достоевского, когда, страстно желая защитить империю, видя, что она расшатывается и рушится, он говорил: «А если бы меня в свое время Николай не посадил и если бы не было этой ужасной инсценировки на Семеновском плацу, то страшно подумать, что из меня бы, да и из друзей моих выросло». Ну, это в чистом виде стокгольмский синдром. Я никогда на эту позицию не встану, никогда ее не буду уважать, хотя она может вызывать страдания.
И у Кинга в «Шоушенке», конечно, этого нет. Побег из тюрьмы — для него однозначное добро и такой, в общем, прорыв. И он, кстати, с удовольствием описывает все эти приготовления, и гениальное это решение с плакатом Риты Хейворт и таким ходом под ним, и потрясающее мужество и упорство человека, который все это без надежды на результат практически проделывал. Нет, это блестящая книга и блестящий финал.
«Прокомментируйте хит сезона в YouTube «Дядя Вова, мы с тобой». Это дно или снизу постучат?»
