«Мне вспомнилось ваше рассуждение, что в варварстве и новой простоте, — о, прямо как все совпадает! — не стоит искать освежающую силу для культуры. А еще мне вспомнилось высказывание Киры Муратовой про Бергмана, что «ему не хватает варварства». Фильм Муратовой «Перемена участи» тоже о варварстве и цивилизации. В «Перемене участи» показана безумно бегающая лошадь, а человеку только и остается, что совершить самоубийство. А в «Астеническом синдроме» люди так начитались Толстого и стали «добрыми и умными», что сооружают утильцех для собак. Справедливо ли такое неверие в человечество и прогресс со стороны Муратовой?»
Ну, знаете, такая грубая и простая интерпретация Муратовой, по-моему, абсолютно поперек всего его творчества, которое в общем можно назвать достаточно амбивалентным и достаточно утонченным. А вы вот так ляпаете сразу, да еще на основании его высказывания, думаю, под горячую руку, что Бергману не хватает варварства. Пожалуй, можно согласиться, что Бергману не хватает варварства, но только в плане чисто культурологическом — да, действительно. Но речь же не о том, что в варварстве находятся какие-то источники силы, добра и красоты. Речь о том, что герои Бергмана живут в слишком стерильном мире, во всяком случае Бергмана позднего. Хотя я не сказал бы, что «Фанни и Александр» или, допустим, «Сцены из супружеской жизни» слишком уж дистиллированные. Нет. Я думаю, что мир Бергмана по-прежнему довольно жесток.
Иное дело, что, конечно, скандинавская культура переживала тогда период некоторого… не скажу «вырождения», но некоторой деградации, конечно. Она бледнела по сравнению с тем, что демонстрировала Скандинавия начала века, ну, первой половины века — в диапазоне от Лагерквиста до Ибсена, скажем, от Сельмы Лагерлеф с ее богоискательством, фанатичным и замечательным, до Стриндберга и так далее. То есть там было из чего выбирать. Но тем не менее нехватка варварства — это скорее нехватка серьезности или нехватка, может быть, грубых реалий.
Но Муратова далеко не апологет варварства. Понимаете, то, как вы трактуете «Перемену участи»… Это как раз столкновение двух миров, очень точно у нее показанное: варварского совершенно мира туземцев (это верно) и утонченного мира гуманизма. Ведь муж-то там кончает с собой именно от того, что его хрупкая гуманность не выдержала столкновения с чудовищным женским коварством. И там проводится очень правильная, очень моэмовская параллель между моральной амбивалентностью туземного мира и страшной, похотливой такой аморальностью этой героини, которую Лебле сыграла замечательно.
А сама Муратова — это такое очень антиварварское явление. Посмотрите на «Короткие встречи», на интеллигентную героиню, которая является в некотором смысле ее альтер эго. Ее осуждают за то, что вот она так не устроена и не может удержать мужчину, и быт такой у нее неряшливый, но тем не менее она — пример душевной тонкости, и к ней тянутся все люди, которые чего-то ищут. Помните, там замечательный диалог, когда эта девочка говорит: «От своих-то я отстала, а к вашим не пристала». Но она тянется к ней, конечно. И муратовская героиня там по-настоящему обаятельна — в отличие от героя Высоцкого, который как раз демонстрирует всю нищету позднесоветской романтики.
Так что насчет Муратовой и варварства все не так просто. А уж конечно, пролог замечательного вот этого фильма, моего любимого фильма «Астенический синдром» — он тоже не про это; он про то, что можно прочитать всего Толстого, стать умным, честным и добрым — и остаться при этом страшно душевно глухим, потому что именно жуткое отсутствие эмпатии и красоты в мире добивает героиню первой части, вот этой черно-белой.
«В фильме «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс» люди Запада и Востока абсолютно чужды друг другу, они словно с разных планет. Дает ли надежду режиссер на взаимопонимание людей разных культур? Или возможно только взаимное уничтожение?»
