Ну, в общем, как хотите, «Маленький принц» — это, по-моему, такая же неудачная вещь, как повесть другого летчика «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», вот Ричарда Баха, такая же напыщенная. Мне нравятся другие сказки. Сравните Карлсона и Маленького принца. Вот Карлсон — это интересный во всяком случае персонаж. Не скажу, что христологический, генезис его другой (тут скорее Малыш интересен). Но вот Карлсон мне нравится, потому что он веселый, хулиганский и добрый. А «Маленький принц» — очень холодное произведение с холодным носом сделанное. Хотя я чрезвычайно рад, что вы помните эту вещь и перечитываете ее, потому что ее перечитывание полезно. Как негативный опыт бывает полезен, так полезен и он. И не мы в ответе за тех, кого приручили, а скорее те, кого мы приручили, отвечают и за себя, и за нас.
Услышимся через три минуты.
― Мы продолжаем разговор. Вот хороший вопрос: «Мне очень интересно то, что делает Юлия Соломонова. Она популяризирует собственные стихи, и исполнение оригинальное. Можно ли попросить вас прочесть?»
Да, Соломонову (как она правильно называется — Соло Монова) я, конечно, ее слышал, и присылали мне много. Понимаете, я не разделяю такого вот уж, что ли, скептического отношения к ее сочинениям. Но она нормальный совершенно автор и симпатичный, во всяком случае владеющий формой. Иногда у нее попадаются откровенная эстрадность, откровенная пошлятина (у кого ее нет?), иногда — фельетонность, а иногда очень она бывает забавна и точна. Ну, такая поэзия имеет право быть. Понимаете, в лучших своих образцах она вполне на уровне лучших текстов Емелина и Орлуши, а те в свою очередь в лучших текстах на уровне Саши Черного, иногда. То есть я против Соломоновой совершенно ничего не имею. И более того — по-человечески она мне симпатична. Это не графоман, как бы то ни было.
«По Сети ходит список любимых книг Бориса Натановича Стругацкого. Действительно ли, насколько он аутентичен? Есть ли в нем что-то, что вас удивляет и не монтируется с его личностью?»
Он давно ходит. Еще когда я писал свою статью о военной теме у Стругацких, я подчеркнул там, что главные герои Стругацких — люди действия, и их любимые книги — это книги напряженной фабулы, книги с ярким и активно действующим героем. Я могу вам сказать… Вот передо мной сейчас открыт, я быстренько открыл этот список любимых книг, потому что он по первой же ссылке вылезает.
Что мне здесь, понимаете, важно? Мне очень важно, что здесь присутствует, например, книга Джексона «Да поможет мне бог» — книга о маккартизме. Понятное дело, почему Стругацкие ее читали — потому что в 59-м году советском очень трудно было найти напряженную, интересную, действительно увлекательную литературу о Западе, очень трудно. А это вполне из этой оперы. И хотя, понимаете, духовно и идеологически это недалеко ушло от пьесы Симонова «Русский вопрос» (тоже, кстати, вполне профессиональной), но это книга интересная, и это книга о ярких людях, понимаете, и о ярких событиях.
Мне очень нравится, что он назвал Домбровского «Хранитель древностей», потому что это совершенно гениальная по композиции, по решению книга. Просто то, как она решена, то, как она построена, как в ней развивается действие. Не говоря уже о том, какая там феноменальная личность рассказчика.
Что меня удивило — это то, что он назвал Гамсуна, и причем «Пана». Потому что «Пан», по-моему, такая невыносимо сентиментальная длинная книга. Вообще «Пан», «Мистерии», «Виктория», насколько я помню, вообще весь ранний Гамсун — то, что хранилось в кладовых, в бабушкиных сундуках, и то, что я таким же образом прочел — это, мне кажется, ну совершенно никак. Но, видимо, в доме это хранилось, и это на него маленького оказало некое воздействие. Уж если что читать у раннего Гамсуна, то «Голод», а не все эти истории про лейтенанта Глана. «Пан», наверное, на детское сознание действует очень убедительно.
Из других книг практически ничего не было для меня шоком. Я благодаря ему прочел Диковского «Комендант Птичьего острова», понятия не имел об этой книге. Понимаете, мне показалось важным, что большинство книг, которые он называет, были им прочитаны если не в детском, то скорее именно в подростковом, в самом восприимчивом возрасте. Там то, что он читал, когда это было модно, европейскую литературу, которая начала здесь переиздаваться и издаваться в 57–60-м годах. Тогда многое из того, что в двадцатые годы издавалось, как-то вернулось к читателю — например, Перуц; и очень многое стало появляться новое — например, впервые Кафка.
