«Я пытаюсь задуматься над содержанием отечественного метадискурса, который нужно безоговорочно принять, чтобы видеть смысл в действиях власти. Его называют «осажденная крепость». Но в чем его содержание? Есть ли документ, трактат, литературная основа, откуда взялся дискурс «Россия — носительница правды»?»
Ну понимаете, так-то в принципе надо обращаться еще к «Слову про закон и благодать», вероятно, потому что там впервые доказано, что у всех закон, а в православии благодать. Но это не совсем доказано, но вброшена эта мысль. Я не знаю, понимаете, я не могу вам назвать основополагающего текста, в котором была бы каким-то образом заложена эта замечательная триада — самодержавие, православие, народность. Было ли это где-то до Уварова? Ведь Уваров не с неба это взял, не с потолка. Это же не было ему транслировано властью. Действительно, идея, что «Россия — страна богоносного народа, народа-богоносца, а все остальные лежат во зле» — наверное, это откуда-то взялось. Но самое ужасное, что я не могу найти источник.
Одно меня как-то убеждает в том, что все эти идеи западного происхождения. В российских таких ура-патриотических текстах, особенно в славянофильских текстах XIX века, очень распространен такой постпозитив: «Среди лесов глухих да полей тучных Русь святая, народ православный, весть благая», — и так далее. Все эти постпозитивы, они восходят, мне кажется, к французскому, в котором постпозитивные определения довольно частая вещь. То есть это не русская грамматика, это откуда-то позаимствовано.
Но это отдельный разговор, и я не рискну его вести, это какой-то очень грамотный источниковед, знающий и русскую, и западную литературу XVIII–XIX веков. Первым на ум приходит Зорин, вторым — Олег Проскурин, мне кажется, они могли бы подсказать. Кстати, у Веры Проскуриной есть замечательная работа об идеологии Екатерины Великой. И мне кажется, что где-то там гнездится это стилистическое оформление осажденной крепости и местной уникальности. В любом случае, надо искать, мне кажется, среди переписки Екатерины Великой с Дидро и иными. Иначе, во всяком случае, не найдешь. Это нужно очень глубоко знать ситуацию.
«Я согласна, что все жители Германии 33-го года, поддержавшие Гитлера, виновны в том, что произошло после. Но ефрейтору 22-го года рождения, о котором говорит Коля из Уренгоя, тогда было 11. А к моменту его совершеннолетия у него было два варианта — самоубийство или служба в армии. К тому же все годы своего взросления он слушал пропаганду в школе о судетских немцах, зверски убитых, российских царей германского происхождения, и прекрасном будущем Вермахта, и прекрасном будущем Рейха. Можно ли считать его виноватым? Значит ли это, что такой же ответственности и независимости мы требуем от сегодняшних школьников?»
Да, значит. Ну а что такого, слушайте? Почему-то Софи Шолль, которую гильотинировали за «Белую розу» и которой было 23 года или 22, почему-то у нее хватило ума, хотя она была в Гитлерюгенде. У нее хватило ума раскаяться. Ну, там не в Гитлерюгенде, в какой-то молодежной организации. Почему-то у нее хватило ума все понять про фашизм и создать такую организацию. Да совершенно не обязательно было распространять листовки, можно было так или иначе… Вот ее брат, например, нашел способ в армию не пойти. Очень многие дезертировали, а другие боролись.
Ну, ты живешь в жестком тоталитарном социуме, положим. Понимаете, во-первых, была возможность для эмиграции. Во-вторых, когда началась война и начался призыв, и все ужесточилось до предела, многие находили способы в эту армию не идти. Ну в конце концов, понимаете, нельзя с человека снимать ответственность. Вы говорите — да вот, да их обрабатывали, да это была пропаганда… Голова тебе зачем? Понимаете, огромное количество антифашистов было среди немцев.
