Другое дело, что в России, как мне представляется, фашизм вечно будет, что называется, бродить в крови, но никогда не выйдет наружу, потому что для фашизма нужна вера искренняя, а в России нет искренней веры никакому начальству и никакой идее. Здесь существует огромный навык критического мышления, огромная прослойка воздушная между властью и народом, огромный идейный вакуум. Россия — вообще страна не идеологическая, поэтому фашизм здесь маловероятен. И всякие проповеднички большой войны, «на танках мы ездим в гости» — они, как правило, плохо кончают, Россия их не поддерживает. Это слава богу.
И тут вопрос, что страшнее — фашизм, который потом преодолевается и от которого получается иммунитет, или фашизм, который вечно бродит в крови и побеждается всегда ленью, инерцией, безразличием? Что лучше — люди, которые верят хоть во что-то, или которые не верят ни во что? Теоретически, наверное, те, которые верят — лучше, их можно переубедить. А на практике лучше те, которые ни во что не верят, потому что их нельзя мобилизовать. И в результате, наверное, прав оказывается Честертон, который говорит, что обыватель стоит надежной стеной на пути у фашизма. Правда, иногда обыватель фашизируется, но это не русская ситуация, здесь этого не будет никогда.
«Нельзя ли в новогоднюю ночь пригласить Шендеровича?»
Ну давайте все вместе крикнем «Шендерович, приходи!», потому что это зависит от того, где он будет — в России или нет; и если в России, не предпочтет ли он какой-то дружеский или семейный круг. Я буду изо всех сил его двумя руками тащить в эфир.
«Читаю переписку Пастернака и Цветаевой. Почему поэтам для яркого общения нужно было расстояние?»
Андрей, ну как минимум потому, что ситуация разлуки предполагает ситуацию письма. А письмо — это такой жанр, который нуждается в расстоянии, иначе… Ну, как сейчас мы пишем электронные письма. Иначе оптимальным форматом становится SMS. Думаю, что SMS-переписка Цветаевой и Пастернака могла быть не менее интересной, но оба они, в особенности Пастернак, в малых эпистолярных жанрах чувствовали себя не столь надежно, им нужны были огромные пространства. Разлука в этом смысле стимулирует поэта.
«Голосую за лекцию о Юрии Вяземском».
Ну, понимаете, мне трудно читать лекцию о человеке, которого я близко знаю и который некоторое время был моим начальником в МГИМО. Я люблю Юрия Павловича, он замечательный писатель, люблю прежде всего как литератора. У нас очень глубокие личные расхождения, но это не мешает нам хорошо общаться. Но взгляды его мне странны. Подождем его нового романа большого, говорят, двухтомного — тогда о нем поговорим. Вяземский — первоклассный писатель, во всяком случае Вяземский времен «Шута».
«В последнее время перечитываю Ишигуро. Говорят, самое сильное потомство появляется благодаря межэтническим бракам. В классические по форме английские романы добавлена характерная азиатская неторопливость. Мне такой коктейль по вкусу. Как вы относитесь к Ишигуро? И можете ли вы припомнить других авторов, стиль которых сформирован подобным гибридом?»
Ну, самый наглядный пример — это Лермонтов и Киплинг, которые, не будучи гибридными авторами, простите за выражение, и будучи метисами, испытали сильнейшее влияние Востока. У меня в новой книжке «Внеклассное чтение» есть сравнение Киплинга и Лермонтова: Киплинг идет на Восток учить, а Лермонтов — учиться. Но оба испытали сильнейшее влияние Востока, мусульманского и индуистского. Надо сказать, что Киплинг вынес с Востока глубокую веру в предназначение белых и в их бремя, а Лермонтов вынес фатализм и глубокий скепсис относительно белой Европы, относительно белой расы, и отсюда его «Умирающий гладиатор». Это как бы умирающий Рим, который несет свои ценности на Восток, но в стихотворении «Спор» описана тупиковость этого пути. Лермонтов выходит с Востока фаталистом, Киплинг — напротив, убежденным сыном Марты, делателем вещей, в котором ничего фаталистического нет. Но в обоих случаях искра высеклась, в обоих случаях влияние было чрезвычайно продуктивным.
