Да, наверное, ты эгоистка… наверное, вы эгоистка. Но если говорить серьезно… Я не могу на «ты» обращаться к человеку, которому за двадцать лет. Ну, я даже к школьникам многим демонстративно обращаюсь на «вы», как бы желая показать: «Вот такой умный, как
Понимаете, какое дело? Мне кажется, что, во-первых, перебеситесь довольно скоро, это нормально. То, что с вами происходит — это, к сожалению, неизбежный этап. «Противна молодость. Противна!» — писал ваш покорный слуга. К сожалению, в молодости тянет на приключения, тянет искать приключения на все свои органы абсолютно. И если с вами это происходит, ну опять приходится повторять: да, ничего хорошего, но нормально.
Гораздо хуже другое (а другое бывает). Гораздо хуже, если вам для нормального самочувствия необходимо чувство вины, если вам нужно изменять для того, чтобы делать из этого литературу и получать эмоции определенного рода. Вот с этим надо бороться. Надо это в себе осознать и бороться. Потому что вы будете всегда бессознательно выстраивать схему, где будете разрываться между двумя (а зачем-нибудь вам это нужно), и потом (это всегда происходит одновременно) вы будете двоих одновременно терять. Плавали, знаем. Вот это самая опасная схема. Избегайте ее повторения и старайтесь все-таки сосредоточиться на ком-то одном, потому что это очень опасная тенденция — жить на разрыв. Грешным делом, пытаясь разобраться в этой проблеме, я вот и писал вторую часть «Июня», когда человеку нужно физиологически, чтобы у него было двое или две. Это болезнь, распространенная болезнь. Но бороться с ней возможно, потому что никакое творчество не стоит загубленных жизней.
А мы вернемся через три минуты, как всегда.
Дорогие друзья, мы с вами подошли к четвертой четверти эфира. Но прежде чем переходить к мини-лекции, я все-таки отвечу еще на один вопрос, пришедший в последний момент и очень меня позабавивший.
Что касается темы лекции, то опять-таки в последний момент мне удалось выцепить письмо, в котором содержится… Оно одно всего, потому что все остальные на этот раз — либо не трогающие меня задания, либо слишком от меня далекие, и надо долго готовиться. Но вот одно мне показалось забавным — «Образ Сталина в мировой литературе». Это в связи с награждением Данилкина.
Вот Ленин представлен в литературе довольно широко. Есть блестящий очерк Куприна. Есть замечательный роман Толстого Алексея Николаевича «Гиперболоид инженера, — скажем так, — Ленина». Есть очень хороший портрет его в романе Алданова «Самоубийство», где он дан глазами любящей женщины, поэтому… ну, есть ощущение некой вождистской незаурядности, а не только голимого прагматизма. Надо сказать, что у Данилкина он написан не без любви, поэтому там есть о чем говорить.
А вот что касается Сталина, то у Сталина какая-то харизма в этом смысле совсем отрицательная и неприятная. Но все его подавали по-разному. В Ленине каждый видел отражение себя, ну, если угодно… Вот это интересная действительно тема. Каждый, описывая Ленина, такую как бы идеальную пустоту, усердно заполнял ее собой и проецировал себя на Ленина. А Толстой Алексей Николаевич, скажем, увидел в Ленине-Гарине свой азарт, свой восторг от гибели мира и от начала чего-то нового. Ему вообще очень нравилось описывать массовые безумства, как в «Союзе пяти», как в прологе «Сестер». Кто-то, подобно Куприну, увидел в нем свою волю страшную. И хотя это пугающая воля, и воля в каком-то смысле бесчеловечная, но Куприн тоже, во всяком случае до последних лет, был человеком гигантской воли и творческой силы. Алданов увидел в нем, наверное, свою концепцию истории такой фатальной, которая не верит абсолютно в человеческие доблести, а верит только в слепой случай. Ну, в общем, хотя Ленин у него как бы материалист, но вместе с тем он такой удачник, он человек, который опирается на этот слепой фатум и за его счет решает свои задачи. То есть каждый видит в Ленине что-то свое — неважно, положительный он там герой или отрицательный.
А вот в Сталине каждый видит своего демона — то, чего он больше всего боится и ненавидит. Вот в Ленине, во всяком случае в советской культуре, видят какой-то положительно заряженный полюс, а Сталин — это то, как представляют абсолютное зло. И вот представления об абсолютном зле у всех разные.
Кстати говоря, вот правы те люди, которые говорят, что «Ленин в Цюрихе» — это как раз глубоко личная книга. Это действительно так. И никогда этого не отрицала и Наталья Солженицына (со слов, кстати, мужа). Очень многие отмечали в Ленине солженицынские черты. Сочиняя Ленина — героя, о котором мало известно, его внутренняя личная жизнь абсолютно закрыта, как яйцо, такая замкнутая каменная структура, — каждый все-таки помещает туда личное содержание. А вот если Ленин в Цюрихе у Солженицына все-таки человек, то Сталин у того же Солженицына — это просто какое-то страшное воплощение физиологии, сплошной физиологии, абсолютно ничем человеческим не обеспеченной. Ну, об этом можно еще поговорить.
