Интересный Сталин — это Сталин в позднейшей прозе, прежде всего у Солженицына, «В круге первом», и у Рыбакова в «Детях Арбата». Я думаю, что отчасти рыбаковский образ оказался более живуч, потому что он более интенсивно внедрялся. «Детей Арбата» прочли все, это было на волне перестроечной моды. А все, что тогда внедрялось, оно очень хорошо запоминалось, потому что по своей тотальности эта пропаганда была еще советской. И поэтому всем врезалось в память «Нет человека — нет проблемы». Сталин ничего подобного не говорил. Или, если подобное и говорил, то в любом случае это придумал Рыбаков, вот саму эту формулировку. И она ушла в речь, и она стала приписываться Сталину как аутентичная.
Но восходит, конечно, рыбаковское изображение Сталина к солженицынскому. По большому счету, ну конечно, Рыбаков читал «В круге первом», это читали все. В тамиздате это была одна из самых широкоходящих вещей, а в самиздате, невзирая на огромный объем романа, его перепечатывали и раздавали, и на ночь давали. Во всяком случае, в большинстве интеллигентских домов он бывал.
И вот тот Сталин, нарисованный Солженицыным и более беллетристично, более популярно, разбавленно повторенный Рыбаковым — это, конечно, тип насквозь омерзительный, который вобрал в себя все худшие черты Советского Союза: бюрократию, ложь, интриганство, абсолютную зависть, абсолютное отсутствие уважения к человеку. Ну, полный ноль в смысле добродетелей. Если у Солженицына в «Ленине в Цюрихе», я уже говорил, Ленин, по крайней мере, и остроумен, и тактически мудр, и самоотвержен, потому что он действительно живет в полунищете ради своего дела. Хотя с энергией его он был бы востребован на любой государственной должности, а он продолжает оставаться в этих маргиналах, которые там питаются не пойми чем, не могут себе кружку пива позволить. Вдобавок он там еще очень остроумен. Он действительно, как Бендер, по замечанию Жолковского, морочит швейцарских социалистов.
В Сталине нет ни остроумия, ни даже гротеска. Это такая угрюмая, злобная, ненавидящая весь мир глыба с желтыми хищными глазами. Человек, представленный, конечно, не детищем народа, и он не опирается на народ, он несет в себе худшие черты самодержавия.
Вот это очень интересно, что в литературе шестидесятых годов (а «Дети Арбата» начаты в шестьдесят шестом), в литературе, которая, по большому счету, верит в народ, Сталин для этого народа не органичен, он представляется не как его часть, а как его такой затаенный враг. И это, может быть, довольно глубокая интуиция, довольно глубокая догадка.
Надо сказать, что уже в следующих текстах — в текстах семидесятнических — ну, особенно, конечно, в замечательном стихотворении Чухонцева «Двойник», которое мы сейчас собственно и вспомним, там уже Сталин выступает не как чужой, а как абсолютно органическое продолжение народа, как его такой страшноватый двойник. Надо сказать, что у Чухонцева тогда появляются две поэмы о двойничества: одна — маленькая — «Двойник», вторая — большая — «Однофамилец». «Однофамилец» — об интеллигентском раздвоении личности, потому что личность перестает быть монолитной. А «Двойник» — о том, что Сталин действительно отражение пусть худших, но глубоко народных, органически народных черт.
И вот мне представляется, что Чухонцев, в семьдесят втором году сочиняя эту вещь, он был провидчески прав. Конечно, Сталин — это явление не чуждое. Сталин — это явление, вышедшее из каких-то коренных, непреодоленных и очень страшных черт народа. Ну, вот он там просто увидел на набережной (как у него там сказано: «В тени платана, рядом с «Ореандой»), увидел человека страшно похожего на Сталина, наверное, сознательно педалировавшего это сходство, и чистильщика сапог. И вот как он описан:
