Конечно, Сталин интеллектуально с Троцким не сравнится ни стилистически, ни… так сказать, в жанре просто ораторском он вообще ему уступает очень сильно, ни в публицистике своей. Потому что, обратите внимание, полное собрание Сталина насчитывало девять томов, и то они, по-моему, не успели полностью выйти. Он писал мало, он занимался другими вещами. Он не теоретик. В вопросах языкознания он не разбирался.
Но, безусловно, у Сталина было некоторое чутье, по-блатному говоря, чуйка — он понимал примерно, что нужно массе в том состоянии, в каком масса была, поэтому он сумел затормозить ее развитие. Если бы это были люди более высокого уровня развития, у них были бы другие пожелания, другие требования, другая положительная идентичность. А вот затормозив образование народа, затормозив его развитие, лишив его собственного дела и заадминистрировав его безумно, он добился, конечно, того, что стал кумиров людей злобных и малообразованных. Образованные про него все понимали. Он нуждался в таком именно народе, который будет его таким и любить. Поэтому путь народа, эволюция народа в начале двадцатых, эволюция, запущенная Лениным, она остановилась, к двадцать девятому году она уже была совершенно инерционна. Успело родиться поколение ленинцев, успели родиться комиссарские дети, но этих комиссарских детей в огромном большинстве кинули под нож, в мясорубку.
Прижизненная сталиниана в силу этого представляет собой сплошной поток елея. И вряд ли что-то здесь выделяется в кинематографе, в театре. Можно было бы подробнее сказать, наверное, про «Батум» булгаковский, но и в «Батуме», как правило заметили первые слушатели, герой идеален: когда он замолкает, хочется, чтобы он говорил дальше; когда уходит, хочется, чтобы он появился опять. Они здесь, конечно, бессознательно цитируют Бабеля: «Беня говорит мало, но он говорит смачно. Когда он умолкает, хочется, чтобы он сказал что-нибудь еще». И возникает, конечно, ощущение такого действительно сверхбандита — талантливого, храброго, обаятельного. Но своему первоначальному названию «Пастырь» пьеса, конечно, не соответствует ни в какой степени. Сталин здесь не пастырь, Сталин здесь остроумный, ловкий и привлекательный бандит. И наверное, Сталин отчасти был прав, запрещая эту пьесу, потому что представать человеком ему совсем не хотелось.
У меня была когда-то идея такая — перепозиционировать Сталина, ну, как-то дать воспринять его стране не как имперца, а как революционера. Он же все-таки был революционер, понимаете, он иначе бы во власть не попал. Он человек, который прославился жестокостью и наглостью эксов, дерзостью побегов. И вот Сталин как антиимперец — это более интересный персонаж, чем Сталин, который железобетонной плитой вокруг себя давит все живое. Но тем не менее, конечно, он не хотел себя видеть революционером, потому что ему на тот момент ипостась революционера казалась неактуальной. Ему надо было показать себя державником, а не свергателем самодержавия.
Обратите внимание, что о подпольной работе Сталина, его революционной деятельности в СССР фильмов не было практически. И Камо не упоминался, фильм «Последний подвиг Камо» сделан уже в брежневские времена. Вообще Сталина знают, только начиная с семнадцатого года, когда он, как в фильме «Незабываемый 1919-й», постоянно дает Ленину советы. Бегает маленький и суетливый Ленин, а чуть появляется Сталин — как сразу начинается правильная организация!
Кстати говоря, Геловани, играя Сталина, минимизировал акцент, оставил этот чуть-чуть легкий такой призвук грузинский, потому что Сталин воспринимался как русский царь, а не как грузинский революционер. И кстати говоря, первым это, насколько я помню, сделал Дикий. Его пытались поправить, а он сказал: «Я играю правильно, увидишь». И тут же действительно получил, по-моему, то ли Сталинскую премию, то ли звание.
Мне кажется, что вот образ этого Сталина — имперского Сталина сороковых и пятидесятых годов — действительно не представляет интереса, потому что он насквозь ходульный, в нем даже нет большого обаяния. И считается, что Сталину безумно нравился кусок, когда он стоит и курит трубку в том же «Незабываемом 1919-м», в тамбуре поезда, высунувшись, а мимо него хлещут почтительные пули, не попадая, а попадая только в стены бронепоезда и высекая искры — сама природа пасует перед вождем! Ну да, возможно, там действительно ему это нравилось, но это лишний раз изобличает примитивность его вкуса.
