С запоем и из-под палки не бывает, как мы знаем. Но я все время, понимаете, obrazcova дорогая, я все время в таких случаях говорю: надо просто объяснить мальчику, что чтение — это не для всех. И ему совершенно не обязательно читать. Если он не хочет, пусть не читает. Чтение — это занятие для элиты, для немногих счастливцев, для прирожденных понимателей текста. Ну, понимаете, как собственно и дорогое вино не для всех. А кто-то может опьяняться, я не знаю, портвейном «777», который тоже по-своему прекрасен. Кто-то увлекается компьютерными играми. Кому-то нравится драться.
Не все должны любить читать. Любовь к чтению — это способность особых, талантливых, редких, действительно полезных, нужных людей. А если мальчик не хочет читать — ну что его заставлять? Надо ему сказать, что его участь — быть таким обычным, быть такой серой мышкой, ничем не примечательной такой посредственностью, которая и не хочет читать — ну и не надо. Что мы правда, действительно, закармливаем ребенка силой черной икрой? Это же надо объяснять ему, что еще и в Средние века книжник, мудрец считался пусть опасным, но особым, избранным человеком, а тот, кто не любит читать, он принадлежит к такой довольно серой, скучной прослойке. И совершенно не нужно ему стремиться выше. Сказать: «Просто это твой потолок. Вот и все».
Уверен, что после этого мальчик начнет действительно читать запоем, потому что любой человек согласен быть подлецом, может быть, злодеем иногда, но быть посредственностью не согласен никто. Что касается советов, то я бы все-таки посоветовал ему дать Стругацких, «Попытку к бегству». Если он от нее оторвется — ну, значит, не надо. Если не оторвется… Потому что, на мой взгляд, от нее оторваться нельзя.
«Правда ли, что термин «остранение» возник в результате типографской ошибки? Шкловский хотел написать «отстранение»».
Я не думаю так. Во всяком случае, никаких сведений об этом я не имею. Я думаю, что Шкловский не хотел написать «отстранение», потому что смысл термина не в этом. Смысл термина, пусть и созвучного «отстранению», наоборот, в том, чтобы не отстранить предмет, а напротив — его приблизить, приблизить до неузнаваемости, вглядеться в него так, чтобы он перестал быть похожим на самого себя, чтобы он стал странным. Как художественный прием остранение, конечно, я думаю, изначально было терминологически задумано именно так: сделать странным, незнакомым, неузнаваемым — и тогда возникает ощущение какой-то новизны взгляда.
«Как вы относитесь к этому литературному приему? Часто ли вы его используете?»
Я рад бы его использовать часто, но как-то нет ситуации, которую следовало бы остранять. В «Эвакуаторе» пару раз, может быть, когда там описывается глазами инопланетянина мир, и Катька ему объясняет, как здесь все устроено, что вот размножение не связано с сексом, а женщина съедает такое специальное яблоко, причем очень невкусное, пытается ему объяснить, почему… Ну, естественно, они в это играют. Они играют в то, что он инопланетянин. Она ему объясняет смысл денег, праздников, ресторанов.
«Речь Путина к 100-летию ВЧК — это манифест? Силовики во главе государства — это всегда плохо или тут есть положительные моменты?»
Ну, наверное, есть. У меня есть ощущение, что силовики во главе государства — это такая очень частая латиноамериканская история. И постоянные военные перевороты, которые стали таким, что ли, ноу-хау, такой матрицей Латинской Америки, — ну, наверное, это вот такой… я не могу сказать, что это лучше или хуже, но это такой способ жизни. Силовики во главе государства бывают иногда и умнее, и оперативнее, и цивилизованнее бюрократов. И военный переворот вполне может привести к какому-то оптимальному изменению жизни.
Другое дело, что последствия этого переворота почти всегда бывают чудовищны, потому что у исполнителей военного переворота нет представления о ротации власти, они ее не отдают. И в результате происходит «Осень патриарха»: очередной патриарх из числа военных… Если вы помните, он именно в результате военного переворота взял власть. Очередной патриарх дряхлеет на троне, и начинает тянуться «зловонное, гнилое время вечности», как это названо у Маркеса.
Военный переворот не предусматривает ротации, поэтому силовики во главе государства — это поначалу, может быть, и мило, и свежо, а кончается это всегда застоем. Я вообще не помню случая, кроме Пиночета (и то очень поздно это произошло, и очень половинчато), когда силовики расстались бы с властью добровольно. У них — как у обезьяны, которая сунула лапу в калебасу и не может вытащить, потому что набрала пригоршню орехов, а без орехов лапу ей вытаскивать как-то западло. Это такая общая силовая особенность — отсутствие ротации.
