Один полностью

Д. Быков― Как тебе сказать, Лукьяша? Это почётно в некотором роде — ты всё-таки из них из всех была наиболее человекообразной.

И. Лукьянова― Ну не знаю. А когда я пошла в первый класс, меня дразнили — Лукьяшка-обезьяшка. Я не думаю о белой обезьяне. Я не думаю о белой обезьяне!

Д. Быков― А если бы ты была Крошкой Енотом, неужели это было бы лучше?

И. Лукьянова― Еноты — они всё-таки мимими.

Д. Быков― Ну да, в них есть нечто мимимишное, но вот это существо мне нравится гораздо больше.

Мать, что ты думаешь про обезьяну, скажи, пожалуйста? Про меня ни слова, пожалуйста! Говори.

Н. Быкова― Прежде всего, когда я думаю об обезьяне, я вспоминаю Пушкина, который себя называл «смесью обезьяны с тигром». По-моему, это замечательный образ. Мне кажется, что обезьяна символизирует собой некое добродушие, а тигр — раздражительность и злобность. И сочетание в характере этих черт, по-моему, делает человека достаточно контактным.

Д. Быков― Ты знаешь, с одной стороны — контактным, с другой — конфликтным. Мы помним, что собственно определение это дал Вольтер французу. Ты помнишь, да? «Смесь обезьяны с тигром». А иногда звали его и просто обезьяной. В общем, это комплимент.

Н. Быкова― Да, на мой взгляд, обезьяна — это комплимент.

Д. Быков― Спасибо. Я очень рад, что профессиональный преподаватель литературы, естественно, не мог не вспомнить цитату. Кстати говоря, если у вас будут вопросы, которых всегда очень много, о воспитании детей и о том, как следует заставить их читать, адресуйте их сегодня наконец к матери, слава тебе господи. А я могу наконец поговорить о том, что мне гораздо милее — то есть о человеческих отношениях.

Но для того, чтобы начать вообще разговор об обезьяне в литературе (а мы договорились, что у нас сегодня такой сугубо интеллектуальный эфир), я начну с двух текстов, которые мне представляются в мировой литературе — не просто в русской, а именно рискну сказать, что в мировой — всё-таки наиболее принципиальными.

Первый из них настолько подходит к этому году! Это стихотворение в прозе Тургенева. Как вы помните, он называл эти свои произведения «Senilia», то есть «Старческое». И вот — «Морское плавание»:

«Я плыл из Гамбурга в Лондон на небольшом пароходе. Нас было двое пассажиров: я да маленькая обезьяна, самка из породы уистити, которую один гамбургский купец отправлял в подарок своему английскому компаньону.

Она была привязана тонкой цепочкой к одной из скамеек на палубе и металась и пищала жалобно, по-птичьи.

Всякий раз, когда я проходил мимо, она протягивала мне свою чёрную холодную ручку — и взглядывала на меня своими грустными, почти человеческими глазёнками. Я брал ее руку — и она переставала пищать и метаться.

Стоял полный штиль. Море растянулось кругом неподвижной скатертью свинцового цвета. Оно казалось невеликим; густой туман лежал на нем, заволакивая самые концы мачт, и слепил и утомлял взор своей мягкой мглою. Солнце висело тускло-красным пятном в этой мгле; а перед вечером она вся

Взбитая пена клубилась под однообразно топотавшими колёсами; молочно белея и слабо шипя, разбивалась она на змеевидные струи — а там сливалась, исчезала, поглощённая мглою.

Непрестанно и жалобно, не хуже писка обезьяны, звякал небольшой колокол у кормы.

А капитан, молчаливый человек с загорелым сумрачным лицом, курил короткую трубку и сердито плевал в застывшее море.

На все мои вопросы он отвечал отрывистым ворчанием; поневоле приходилось обращаться к моему единственному спутнику — обезьяне.

Я садился возле неё; она переставала пищать — и опять протягивала мне руку.