…Получив в начале сорок четвёртого года похоронку на старшего сына, баба Паня почти перестала есть – аппетита не было совсем, как будто организм начал получать необходимые для жизни вещества из звенящего хрустальной чистотой морозного воздуха Архангельской области. Организм не требовал к себе никакого внимания. Он остановился. Собственно говоря, есть особо было и нечего. То, что она получала по карточкам на работе (она работала, по рассказам, на каком-то медицинском складе), она старалась делить между младшими выжившими детьми Валей и Женей. Машу отец ещё до войны сумел устроить на работу на железную дорогу – диспетчером – её возраст уже позволял работать. Дома она бывала редко – станция, на которой она работала была достаточно далеко. Младшим детям, конечно, тоже полагалась своя норма продовольствия, но она была мала, в особенности для Жени, который, несмотря на голод, начал превращаться в подростка. Долго баба Паня на чистом воздухе продержаться не могла. Сначала она, как какой-то механизм, ходила на службу, но вскоре слегла. Валя была ещё мала, чтобы понимать весь ужас наступающего на их семью, Женя же, хоть и сохранял видимость спокойствия, уже понимал, что нужно что-то делать. Внутри он весь сжался, и его сердце сковал холод понимания происходящего. Он начал ходить на охоту, благо дома было ружьё и патроны отца, любившего до войны поохотиться. Умения ещё не было, но было знание – он ходил раньше с отцом в лес и, хоть и не охотился ещё сам, но понимал суть процесса, любил лес и умел в нём ориентироваться. Конечно, этого было мало, и он редко когда приносил домой добычу, а если и приносил, то некрупную. К тому же охота, в особенности зимой, по снегу, забирала у него много времени и энергии, которой ему и так не хватало. Так что от всей его добычи было мало пользы для всей семьи, в особенности для мамы. В конце концов он решился попросить помощи у местных. Еды-то лишней, конечно, ни у кого не было, но местные привыкли к трудной жизни на севере и дали мальчику совет снимать с сосен кору и тонкой проволокой срезать находящийся под ней мягкий и сочный слой заболони, по которому дерево поднимает воду и необходимые микроэлементы из земли к кроне. Женя топором надрубал кору, отрывал её и срезал обнажившийся под ней слой заболони, как ему посоветовали местные жители, подставив снизу ведро. Теперь, затратив меньше усилий и не отходя далеко в лес, мальчик мог приносить достаточно пищи для всей семьи.
Баба Паня к тому времени совсем ослабла и уже не вставала с кровати, но, с другой стороны, горе утраты старшего сына отошло на второй план, и она начала думать о младших – если она умрёт, что с ними станет? Она опять стала есть, благо Жениной заболони хватало всем. Еда была однообразная, но питательная, а главное – баба Паня, глядя на оставшихся детей (из шестерых теперь оставалось трое), снова захотела жить. Дети, которым дала жизнь она, теперь давали жизнь ей – и в прямом, и в переносном смысле. Потихоньку она стала вставать с кровати и хлопотать по дому. Весна была уже в разгаре – всё ощутимее грело солнце, давая людям силы и надежду. С возвращением сил прояснились и мысли, и теперь баба Паня начала думать над способами выхода из их положения. Пока муж работал мастером на железной дороге и получал приличную зарплату, жить можно было и здесь, на севере, но теперь, когда он был на фронте… Местная земля не родила так же, как дома в Смоленской области, и местные люди опирались зимой на совсем другие способы добычи пропитания, которых не было у приезжей женщины с детьми – она боялась, что следующую зиму они тут не переживут. Кроме того, последнему сыну Жене, родившемуся в тридцать первом году, было уже тринадцать лет, и баба Паня начала бояться, что и его могут забрать в армию: она не знала, сколько продлится ещё война. Этот страх не покидал её и заставлял искать выход.
К счастью, ситуация на фронте начала изменяться в нашу пользу и люди начали получать разрешения возвращаться в родные места. Такое разрешение получила и баба Паня. Но прежде, чем двинуться домой в Смоленскую область, бабушка осторожно залила чернилами в свидетельстве о рождении умершего до войны младшего сына Константина место с его именем, а свидетельство о рождении Жени сожгла в печке. Потом на родине она, придя в сельсовет, предъявила залитое чернилами свидетельство о рождении, посетовала на неловкость детей и попросила выписать Жене новое свидетельство. Проверить было негде – Смоленская область вся была сожжена немцами дотла, люди жили в землянках, – и ей поверили на слово. Настоящий день рождения Жени остался только в памяти бабушки Пани, а говорить она об этом не соглашалась ни с кем – страх за сына не покинул её никогда и, не переставая его защищать, она унесла его дату рождения в могилу. Так Женя «помолодел» на два или три года…
