Перед шерифом простирался город. Бродячая собака плелась через улицу. Над головой кружили грифы. Если не считать этого, Хантсвилл казался совершенно вымершим. За его спиной короткая тропка к большой дороге сулила легкий выход из этого ада. Хантсвилл был для него домом, но от того, что делало его домом, не осталось и следа. Бертон мог идти куда пожелает. Присоединиться к правительственным войскам и снова вступить в драку. Положить конец всему этому.
Переведя взгляд, он заметил чумных детей, пляшущих возле церкви преподобного Кумбса за городской чертой. Над церковью занималось пламя. Бертон проверил свой револьвер: оставалось две пули. Он надеялся, что этого будет достаточно для того, что он собирался сделать.
Мутантка посоветовала ему найти сына и исправить свой грех. Бертон не понял, что она имела в виду, но его это и не особенно интересовало. Он остался не из-за какого-то там представления об искуплении, которое она заронила в его сознание. Он предал Еноха и детей, предал свою жену и свой город, и ничто не могло этого изменить. Он остался потому, что у него оставалось неоконченное дело. Хороший город сам собой управляет.
Это был его последний шанс сделать все как надо.
Шериф сошел с холма и двинулся вдоль окраины города по мертвой земле. Вдалеке горело поле, извергая в небо клубы черного дыма. Насекомые роились тучами, пытаясь спастись от движущейся стены пламени. Здание церкви, отделенное от него живой изгородью, курилось дымом в лучах утреннего солнца.
– Шир-риф! – послышался голос среди колышущегося жара.
Из побуревших хлопковых зарослей материализовался чумной ребенок, неуклюже ковыляя к нему на подушке из извивающихся щупалец. Это существо больше походило на большую кеглю для боулинга, только сделанную из резины, с моргающими выпученными глазами. Большой мокрый рот растянулся в широкой пластилиновой улыбке. Мутант остановился в нескольких шагах от Бертона, приплясывая на своих корнях.
– И-щу ти-бя, – проговорил мальчик.
Бертон вспомнил его, закутанного в пеленки, под греющей лампой в клинике, извивающегося, словно слизняк, и плачущего, как любое нормальное дитя, которому нужна материнская грудь.
Он проговорил:
– Видишь ли, выходит так, что я тоже тебя ищу.
– Ми-ня?
– Да, Эдвард. Твое настоящее имя – Эдвард Томас Бертон.
– Бер-тон?
– Вот именно, – подтвердил шериф. – Я давно за тобой приглядываю.
Мальчик улыбнулся и прикрыл глаза, из которых хлынули слезы.
– Я знал!
– Вот, решил разыскать тебя, чтобы попросить у тебя прощения, сынок. За то, что оставил тебя и не сумел быть тебе настоящим папой. За то, что не сумел любить тебя так, как тебе требовалось.
Глаза снова распахнулись:
– Ти-перь лю-бишь?
– Я всегда тебя любил, – ответил Бертон. – Просто не так, как ты заслуживаешь.
– Вси-гда знал, что это ты!
Шериф вытащил из кобуры револьвер и протянул руку, направив оружие на своего сына.
– Мне ужасно жаль, Эдвард, но нам придется расстаться.
– Вси-гда хо-тел быть, как ты, – проговорил мальчик.
По заросшим щетиной щекам Бертона текли слезы.
– Закрой обратно глаза. Тебе пора спать.
Он не хотел стрелять. И не был уверен, что сможет выстрелить. Но он должен был покончить с этим.
Ангелам и демонам не место на земле.
– Прощай, сын, – сказал Бертон.
Колючие щупальца выстрелили из-под Эдварда Томаса и вцепились в него. Огромный револьвер в руке шерифа грохнул, и пуля улетела в небо.
Щупальца напряглись, потянули. Шериф грузно шлепнулся на спину. Его шляпа куда-то укатилась. Он замолотил руками по шипастым корням, но те держали крепко. Предплечья пронзила рвущая боль. Бертон взвыл.
– Стой! – заорал он. – Подожди!
Щупальца тащили его к себе.
Револьвер выстрелил снова, взбив фонтанчик пыли. Восходящее солнце слепило глаза. Курок щелкнул, но патронник был пуст. Его спина волочилась по земле, прорывая борозду в мягкой почве.
Эдвард покачивался на своих корнях – закрыв глаза, по-прежнему заливаясь слезами. И улыбаясь.
– То-же ти-бя люб-лю. Па-па.
– Нет! – ревел Бертон. – Эдвард! Не надо!
Он боролся, бился в паутине отростков, подтаскивавшей его все ближе к сыну. Мальчик принялся судорожными глотками пожирать шерифа. Боль исчезла, ее больше не было. Он не чувствовал исчезающих частей своего тела. Это было словно возвращение в материнскую утробу.
Бертон перестал сопротивляться и обмяк.
Темные фигуры высыпали в поле, сплошным потоком переливаясь через живую изгородь, за которой дымилась догорающая методистская церковь. Чумные дети снова были на марше. Орда существ, вышедших из худших кошмаров человечества. Мифические монстры в залитых кровью комбинезонах.
Рога, крылья, жабры, копыта. Деформированные конечности, торчащие стебли, кривые кости. Они рысили и ковыляли, двигались ползком и прыжками сквозь погибающий хлопок. Мальчик с перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями описывал в небе ленивые круги.
