Дальше хроника семейной жизни была уже не такой яркой и мало чем отличалась от хроник сотен тысяч таких же семей. Герои ее все еще были счастливы. Вот беременная, заметно поправившаяся женщина, смотрит в объектив взглядом Мадонны. А вот рядом ее счастливый супруг положил узкую ладонь с длинными пальцами на ее живот. Вот эти же двое, но уже на крыльце роддома. В руках у гордого отца сверток. Младенца не видно в ворохе пеленок, но он там точно есть. А вот и младенец в пластмассовой ванночке – румяный, улыбающийся, с широко раскинутыми ручками и ножками, с пушком на макушке. Мила усмехнулась, погладила младенца по животику. Вот он же, но уже пятилетний в клетчатом пальто на трехколесном велосипеде. На дальнем плане – родители, кажется, они о чем-то спорят.
На следующих страницах было несколько снимков маленького Харона с матерью, но уже без отца. Мать на фотографиях больше не улыбалась. Она поправилась и постарела, на лице ее появилась печать непроходящей усталости. Харону на тех фотографиях на вид было лет десять-двенадцать, но выглядел он взрослее и серьезнее. Мила невесело покачала головой. Обычная история обычной семьи. Любовная лодка разбилась о быт. Или об алкоголизм. Или об любовницу. Как бы то ни было, а отец из семьи ушел примерно тогда, когда Харону исполнилось десять, и все тяготы легли на хрупкие плечи его матери.
Смотреть дальше расхотелось. Веяло от фотоальбома какой-то безысходностью, но Миле было не только обидно за Харона, но и любопытно, каким он был, как взрослел, через что прошел, пока не стал тем, кем стал. И она перевернула страницу.
Это был полароидный снимок. Не слишком качественный, сделанный то ли тайком, то ли впопыхах. В морге… Мила сразу узнала почти не изменившийся за прошедшие годы интерьер и железные решетки на окнах. Даже прозекторские столы те же… Один из них как раз и был запечатлен на фотографии. Прозекторский стол и лежащее на нем тело, накрытое застиранной простыней. Мила охнула, отстранилась от альбома, словно он вдруг сделался смертельно опасным. Сначала отстранилась, а потом решительно вытащила снимок, поднесла к глазам.
Это было не просто тело… Это был Харон, тот Харон, каким он был в подростковом возрасте: худой, длинный, совершенно лысый и… мертвый. Потому что не может живой ребенок лежать на прозекторском столе, укрытый застиранной простыней! Потому что у живого ребенка не может быть такого лица…
Дрожащими руками Мила вернула фотографию на место, поставила альбом в шкаф и вышла из кабинета. Закурить она решилась, только оказавшись на кухне. Потрясение было столь велико, что Мила открыла окно нараспашку, уселась по-турецки на широком гранитном подоконнике. Подоконник показался ей надгробием, но встать и пересесть на стул не было никаких сил. Ей нужно было подумать, сопоставить увиденное, проанализировать информацию.
Информация не анализировалась, но деятельная Милина натура требовала подтверждений или опровержений увиденному. Скорее уж опровержений! Потому что увиденное – мертвый Харон на прозекторском столе – никак не укладывалось в ее картину мира. И чтобы прийти в себя и стабилизировать эту самую картину мира, Мила начала действовать. Методично и тщательно она осмотрела дом. Что искала? Какие доказательства? Она понятия не имела, просто искала хоть что-нибудь до тех пор, пока поиски не привели ее к двери, ведущей в подвал. Это была единственная дверь, оказавшаяся запертой. Эта была единственная дверь, сделанная не из мореного дуба, а из нержавеющей стали. Это была единственная дверь, запиравшаяся не на обычный ключ, а на электронный замок – такой же, как в конторе.
Мила ощутила слабую надежду, что в подвале у Харона тоже расположена лаборатория. Или мастерская с этими его масками. Или хранилище самих масок. Или винный погреб, черт бы его побрал! За стальной дверью с электронным замком могло быть что угодно, но Мила отчетливо понимала, что не успокоится, пока не попадет внутрь.
Ключ-карту она нашла не в ящиках рабочего стола, как предполагала, а во внутреннем кармане одного из многочисленных пиджаков Харона. Все – раз нашла, обратной дороги нет!
Стальная дверь распахнулась беззвучно, свет за ней зажегся автоматически, и Мила вздохнула с облегчением. Нырять в темноту подземелья у нее не было ни сил, ни смелости, а яркий, как в операционной, свет давал надежду, что в подвале скрывается что-то банальное. И не скрывается даже, а просто хранится подальше от чужих глаз и ее любопытного носа. Мила решительно мотнула головой и вошла в подвал.
